Чтение онлайн

Человек, которому никто не поверил. Больной, не получивший никакой медицинской помощи.

Сначала Винса подвел его мозг, а потом судебная система успешно справилась со своей задачей вынести обвинительный приговор.

Именно тогда, разговаривая с Сарой по телефону, я осознал, что у меня иная миссия. Пенитенциарная система не заинтересована в том, чтобы исцелять людей, а я – врач, и это дело моей жизни. Именно на это я и подписывался. Я считаю, что в каждой истории о насилии, страдании и муках содержится возможность исцеления.

– Это меняет все, – заключил я.

Доктор Энгликер навестил Винса в его камере, чтобы сообщить ему эту новость. Мы с Сарой планировали поговорить с Винсом по телефону спустя несколько дней, чтобы обсудить его диагноз. Эта беседа должна была стать последней в ходе подготовки сюжета для передачи, после чего мы собирались записать ее. Нам хотелось, чтобы слушатели обязательно услышали голос центрального персонажа этой истории. Голос Винса.

Однако за два дня до этого звонка у моего отца случился сердечный приступ. Один он уже перенес, поэтому вовремя распознал первые признаки и вызвал своего кардиолога, который немедленно отправил его на обследование для определения степени закупорки сосудов сердца. Сам по себе приступ оказался легким, но выявленные нарушения были очень серьезными. У отца было закупорено пять артерий, и он нуждался в срочном пятистороннем шунтировании.

Возраст отца делал эту и без того рискованную операцию еще более рискованной. Как любящий сын и профессиональный врач я тотчас же принялся обзванивать отцовских докторов, задавая вопросы о его анализах и плане лечения. Впрочем, довольно скоро стало понятно, что особой необходимости в этом нет. У папы была отличная медицинская страховка, которая обеспечивала возможность госпитализации в лучшую больницу штата Теннесси. Он находился в очень надежных руках.

Тем не менее это была серьезная проблема со здоровьем, поэтому я бросил все, сел за руль и поехал в Нэшвилл. Проезжая по национальному парку Грейт-Смоки-Маунтинс, я на удивление часто ловил себя на том, что думаю о Винсе. Он совершенно непрошено возникал перед моим мысленным взором – это лицо, щербатый рот и клочковатая борода. На протяжении всей поездки я размышлял о различиях в доступности медицинской помощи для отца и для Винса. Я вот нервно перепроверяю каждый шаг в оказании помощи отцу, хотя полностью доверяю его врачам. Я делаю это только потому, что люблю отца и готов просить о чем угодно, что хоть немного улучшит ситуацию.

Между тем Винс провел почти десять лет в тюрьме строгого режима, демонстрируя симптомы, которым никто не верил. Он сидел в одиночке, лишенный даже самых элементарных психиатрических лекарств. Долгие годы он изнемогал от своей смертельной болезни, получая в виде помощи от силы ибупрофен, и все это потому, что у него не было ни единого защитника, кроме его матери.

Глория любила его, но не была ни врачом, ни юристом. В борьбе с пенитенциарной системой она чувствовала себя побежденной и обессиленной. Однажды она сказала мне: «Раз туда попал, уже не выйдешь».

Я понимал, что, как это ни печально, ситуация Винса давала наглядное представление о бедственном положении большинства заключенных в нашей стране. Что еще недополучают люди за решеткой, если крупнейшая в Вирджинии тюрьма Уолленс-Ридж не может позволить себе штатного психиатра? Как такое возможно, если на содержание этой тюрьмы уходят огромные суммы из кармана налогоплательщиков, а не меньше половины узников наверняка страдают теми или иными психическими расстройствами?

Пошатнувшееся здоровье моего отца пролило свет на печальную правду об эмоционально надломленной и неблагополучной семье Винса. Я сам – дитя развода, но никогда не сомневался в том, что оба моих родителя позаботятся обо мне и всегда обеспечат домашним теплом и уютом. Я очень волновался по поводу болезни отца. Но это волнение было результатом десятилетий любви и доверия. Я знал, что он всегда окажет мне поддержку, если потребуется.

А разве у Винса было что-то подобное? Каково это было – расти с таким жестоким, непредсказуемым и извращенным отцом, как Долтон?

Я не мог себе это представить. Впрочем, даже после всего этого Винс чувствовал обязанность заботиться о человеке, который нанес ему самую тяжелую психологическую травму. Он приютил его у себя дома, когда все остальные родственники отказались это сделать. Он хотел переселить его в дом престарелых неподалеку. А в ночь, когда все изменилось, он приблизил его к себе еще больше.

Что-то происходило тем вечером, что-то таинственное и жестокое. Что-то ужасное. И вопреки всему этому, Винс все еще питал любовь сына к отцу.

И это надрывало мне сердце.

Пока отец дожидался операции, мы с Сарой записали последний фрагмент для передачи «Настоящая Америка». Аудиозапись велась в кабинете моего брата Нэйта – он был штатным юристом Университета Вандербильта в Нэшвилле, поэтому я мог забегать к нему в кампус во время коротких перерывов. Казалось невероятным, что я стараюсь донести простым языком, что творится в голове тяжелобольного человека и как выглядят перспектива Винса на ближайшие годы, а буквально в полумиле отсюда мой отец лежит на больничной койке в ожидании своей участи.

Мы с Сарой только что обсудили с доктором Энгликером его впечатления от рассказа Винсу о болезни Хантингтона.

– Я волновался, потому что такой диагноз, в общем-то, смертный приговор, – сказал он. – Но, к моему большому удивлению и облегчению, он воспринял это очень хорошо.

– Почему, как вы думаете? – спросила Сара.

– Ну, наверное, это понятно. Он ведь уже очень давно пытался доказывать, что с ним что-то неладно. Но никто не обращал на это ни малейшего внимания. Думали «да ну, все это симуляция, он прикидывается», а в итоге оказалось, что это не так, объяснил Энгликер.

– У меня это просто не укладывается в голове. Ведь после двух встреч с ним было очевидно, что у него какое-то неврологическое заболевание, – продолжил я. – Что-то было явно не так. И мне очень трудно представить, что на это не обратили внимания при неоднократных обследованиях.

– Мы обязаны слушать, – проговорил доктор Энгликер. – Но я заметил, что часто люди не прислушиваются к тому, что говорят больные. Вообще никак. У них есть заранее составленное представление о том, что не так, и на этом все. Порой они бывают таким же жесткими, как пенитенциарная система, в которой они работают. У них есть стереотипное мнение о том, что представляет собой заключенный, и за его рамки они не выйдут ни на шаг.

– Вы считаете, что именно так и происходило в случае Винса? – уточнила Сара.

– Боюсь, что да. И это поистине чудовищно, – ответил доктор Энгликер. – Меня просто поражает его ситуация. На мой взгляд, это вопиющий скандал. Его ни в коем случае нельзя было сажать в тюрьму.

Мы с Сарой назначили телефонный разговор с Винсом на следующий день после операции моего папы.

– Мне все же очень любопытно, как он переваривает это, – проговорила Сара. – Как ты думаешь, что он скажет? И что он собирается делать?

– Не знаю, – ответил я, открыв и закрыв верхний ящик письменного стола брата. В нем не было ничего, что могло бы мне понадобиться. Просто я нервничал. Отец сказал мне, что его ужасает предстоящая операция со вскрытием грудной клетки нараспашку. Будучи капелланом, он много лет помогал людям смириться с неизбежностью конца, но по-настоящему понял их ужас только теперь, когда должен был лечь на операционный стол. «Все будет нормально», – сказал он мне. Но в его глазах был испуг, он понимал, что может умереть. Всю вторую половину дня перед моим мысленным взором стояло его лицо, даже когда мы с Сарой заканчивали записывать наш фрагмент.