Чтение онлайн

– Если не трудно, поищите мне скан, пожалуйста. Имя – Винс Гилмер. Дата – 10 июля 2003 года.

Разумеется, в тот день Винсу сделали КТ головы. Когда радиолог принес материалы, я вежливо попросил его взглянуть на снимок среднего мозга, уточнив, что меня интересуют признаки ЧМТ и, возможно, болезни Хантингтона.

Не глядя на меня, он бегло пролистал черно-белые изображения мозга Винса, потом сделал паузу, оторвался от экрана и посмотрел мне прямо в глаза:

– Винс Гилмер – убийца. Думаю, с его мозгом все в порядке.

– А можете повнимательнее посмотреть на базальные ганглии? – несколько озадаченно попросил я. – Нет ли чего-то настораживающего в бледном шаре? В хвостатом ядре и путамене?

Я специально перечислил конкретные области мозга, чтобы выглядеть добросовестным профессионалом. Но этот радиолог не принимал всерьез ни снимки, ни меня самого.

– Да нет там ничего, – сказал он, едва глянув на изображения. – Нет у него болезни Хантингтона. Он – убийца.

– Откуда вы знаете?

«Я много лет был добровольным помощником шерифа и дежурил, когда его ловили. Душегубов я повидал много разных. А этот Гилмер? Сынок, да он самый что ни на есть хладнокровный убийца», – пояснил он.

«Только в Аппалачах бывают радиологи, которые по выходным еще и шерифу помогают», – подумал я, выходя из помещения архива. Я был возмущен и расстроен его упертой предвзятостью. С другой стороны, он ведь видел Винса Гилмера во время ареста. Ко мне вернулись былые подозрения, и чуть позже я попросил взглянуть на сканы другого радиолога. О результатах я рассказал доктору Энгликеру:

– Он сказал, что базальные ганглии выглядят подозрительно атипично. Но мы ничего не узнаем наверняка, пока не сделаем генетическое исследование и МРТ. Компьютерная томография не слишком подходит для изучения основных структур.

Возникла пауза. Я был готов услышать вежливый отказ. Ждал, что доктор Энгликер извинится и скажет, что ничего не получится. Что есть непреодолимые юридические препятствия или административные трудности, и все, что он может сделать, – это обеспечить Винса базовой психиатрической помощью и наконец-то назначить ему ципралекс.

Но доктор Энгликер меня удивил.

– C этим будут проблемы. Но посмотрим, что у меня получится, – сказал он.

C анализами Винса возникли трудности. Генетическое исследование на предмет наличия у него болезни Хантингтона подразумевало дорогостоящий анализ ДНК, для чего требовалось преодолеть бесчисленные административные препятствия. В больнице все было бы просто – там существуют процедуры и регламенты для назначения любой диагностики. Но это была тюрьма, и нам предстоял сущий бюрократический кошмар.

Начать с того, что за одобрением генетического исследования Винса доктору Энгликеру нужно было обратиться даже не к начальнику тюрьмы Мэрион, а непосредственно к главе Департамента исправительных учреждений штата Вирджиния. Как выразился сам Энгликер, это означало «рискнуть своей задницей».

Я догадывался, что тюремная система не слишком обрадуется этому клубку проблем. Уже не говоря о дополнительных расходах и хлопотах, наше правосудие в сущности ничего не выигрывало от постановки Винсу диагноза «болезнь Хантингона». Это поставило бы под сомнение приговор суда и необходимость содержания под стражей тяжелобольного человека.

Тем не менее я был рад тому, что теперь Винс Гилмер находится под присмотром пытливого и заинтересованного профессионального психиатра. Винс впервые оказался под наблюдением человека, который непредубежденно слушал и старался разобраться в его поведении. Колин Энгликер занимался судебной медициной в тюрьмах уже пятое десятилетие. Это был не начинающий терапевт вроде меня. Он никогда не забывал о заповеди «не навреди». В начале 1960-х годов он приехал из Белфаста в Монреаль, чтобы поступить в ординатуру со специализаций в судебной психиатрии. Его наставником был доктор Брюно Кормье, которого считают отцом канадской судебной медицины. Под влиянием Кормье он заинтересовался мотивами убийств и тщательно изучал эту тему. Главным принципом работы Энгликера была гуманность. Он был твердо убежден, что заключенных нужно лечить, а не наказывать, поскольку они и так находятся в системе исполнения наказаний. Через несколько дней после прибытия в Мэрион состояние Винса стало несколько лучше. Тревожность спала, в определенной мере регрессировали даже его треморы. Он получал достаточное количество пищи, и его импульсивные выпады в адрес надзирателей и других заключенных прекратились. Похоже, что с голодовками и карцером было покончено, по крайней мере пока.

Доктор Энгликер начал хлопотать об организации генетического исследования, а мы с Сарой продолжили работу над материалом для «Настоящей Америки». Сроки поджимали, пора было заканчивать. То, что задумывалось как пятнадцатиминутный сюжет, превратилось в нечто гораздо более обширное и серьезное и уже сейчас занимало весь часовой выпуск передачи. Мы с Сарой шутили, что можем сделать целый сериал.

– Чувствуется, что мы уже в двух шагах от развязки. Мы вплотную приблизились к пониманию того, что произошло в ту ночь, – сказал я Саре в начале марта 2013 года.

– Что, только потому, что у него может быть Хантингтон? – ответила она.

– Конечно. Если да, то это полностью меняет дело. Это значит, что должен быть пересуд. Это значит, что он должен находиться в больнице. Это значит…

– Пока нам это неизвестно, – оборвала меня Сара. – Посмотрим, что скажет исследование.

Было видно, что Сара немного нервничает. Мы отдали этой истории больше полугода, и она беспокоилась, что ответ мы так и не найдем. Ей было трудно согласиться с моим инстинктивным чувством, что с Винсом действительно очень неладно и его разум стал жертвой какого-то очень сильного воздействия. Мои предположения объясняли изменения в его поведении, но оставляли почву для сомнений. Сара – профессиональная журналистка. Ей нужны были доказательства – четкие и сухие факты, связывающие воедино всю эту историю. К тому же у нас не было однозначного представления о том, что даст подобный диагноз.

– Ты права. Надеюсь, у него не найдут эту штуку, – согласился я. – Неизвестно, что хуже – пожизненный срок или безвременная мучительная смерть от этой болезни.

Мы рассказали Винсу о нашей догадке, и, хотя как врач он знал о болезни Хантингтона, у меня не было полной уверенности в том, что он действительно все понял. То ли он продолжал цепляться за идею о своем «серотониновом мозге», то ли просто не сумел посмотреть в лицо возможности смертельного диагноза. Так или иначе, мы с Сарой решили, что не стоит разговаривать с ним на эту тему до результатов генетического исследования. Совсем недавно он замышлял самоубийство, и мы не хотели рисковать еще одной попыткой.

Упорная привязанность Винса к его теории «серотонинового мозга» заставила меня задуматься о роли предубеждений в диагностике. На медицинских факультетах будущих врачей учат придерживаться доказательного подхода к диагнозу – доверять данным собственного объективного осмотра и прислушиваться к тому, что говорят о своем организме пациенты. Но для осмысления этой информации врачи должны развивать своеобразную клиническую интуицию. Годы врачебной работы и тысячи пациентов учат их распознавать закономерности. Они начинают оперировать шаблонами различных болезней и курсов лечения, по сути, предубеждениями, которые позволяют им успешно осмысливать миллионы воспоминаний в режиме реального времени.

Заранее сформированные мнения ускоряют работу мысли. Они призваны упрощать принятие осознанных решений, способствуют успешной работе, и не только в медицине, а в любой области. Каждый из нас обучает свой мозг особым способам восприятия окружающей действительности.

Заранее сформированные мнения бывают полезны в медицине. Но порой они становятся необъективными и мешают увидеть истину. Можно быть в полной уверенности, что 35-летний мужчина жалуется на увеличенный лимфоузел, потому что подцепил вирус, хотя на самом деле у него лимфома Ходжкина. За фасадом сияющей улыбки и веселого настроения круглого отличника могут скрываться признаки хронической депрессии.