Чтение онлайн

Но сегодня все было по-другому. Возможно, сказался первый глоток водянистого пива. Возможно, сказалось понимание того, что это наша последняя возможность. Возможно, вспомнилось выражение лица Винса, когда в ответ на его вопрос мне пришлось сказать, что я не знаю, есть ли у него шанс выйти на свободу.

В любом случае меня захлестнули эмоции, и я рискнул.

– С медицинской, юридической или моральной точек зрения история Винса Гилмера представляет собой абсолютную трагедию, – сказал я. – Его неизменно подводили все системы, предназначенные помогать таким людям, как он.

Я попробовал считать реакцию юристов по их лицам. Никакой. Мужчины спокойно потягивали пиво. Юная женщина строчила в блокноте, не поднимая головы. Наверное, они привыкли к трагедиям, подумал я, и встречаются с ними ежедневно.

– Смотрите, как врач я поклялся не навредить. А ведь Винсу наносят вред прямо сейчас. Вопрос, к которому я возвращаюсь вновь и вновь, звучит очень просто: как можно таким образом относиться к тяжелобольным людям, к людям, которым крайне необходима наша помощь?

Следующие полчаса я рассказывал всю эту историю с самого начала. Я не пропустил ничего – ни своих страхов, ни своего гнева, ни даже надвигающегося ощущения провала от невозможности сделать для Винса больше. На мои глаза навернулись слезы злости и стыда. Утерев их салфеткой, я заметил, что кое-что изменилось – юристы подбадривающее кивали.

Я рассказал, как Винса неделями держали в карцере тюрьмы Уолленс-Ридж, невзирая на его отчаянные мольбы о посещении психиатра. Как его наказывали за то, что он недостаточно быстро ест из-за обостряющихся треморов и выпадающих зубов. Как налагали взыскания за то, что его увязающий в трясине деменции разум не справлялся с запоминанием тюремных правил и номера камеры.

– Как же это несправедливо! – воскликнула Джери, юная женщина из юридической фирмы.

– Вы и половины не знаете, – ответил на это я.

Через неделю после нашей встречи фирма Hunton&Williams официально согласилась работать с нами, бросив нам на подмогу лучшие силы практики бесплатной юридической помощи во главе с Джери Гринспен.

Она была отнюдь не студенткой-практиканткой, за которую я ее принял. На самом деле в Hunton&Williams ее считали восходящей звездой. Она отвечала всем требованиям, которые обычно предъявляют к сотрудникам подобных авторитетных фирм, но при этом отдавала явное предпочтение гуманитарной проблематике. Скромная и простая в общении Джери являла собой идеальную комбинацию чуткого адвоката и несгибаемого мастера тактики.

Впервые мы с Дон обстоятельно поговорили с ней в машине по пути в Мэрион. Джери подробно обрисовала план получения помилования для Винса. «В первую очередь нам нужна убедительная аргументация», – сказала она.

Джери знала, что подробности этой истории я помню буквально наизусть, а Дон свела в таблицу все результаты медицинских обследований Винса начиная с 2004 года. «Осталось только превратить все это в связный рассказ и устранить пробелы», – подытожила она.

Меня особенно беспокоил один такой пробел. Выписка из официального заключения доктора Фикса была приобщена к протоколам суда над Винсом. Но мы знали, что до его экстрадиции из Эшвилла было и другое обследование, которое организовал адвокат Стивен Лидсей. Результатов этого обследования, которое провел доктор Тони Скиара, я так и не обнаружил. По общему мнению Дон и Джери, они могли бы дать ключ к пониманию состояния психики Винса в то время.

Вот почему я и позвонил Стиву Линдсею, который с видимым удовольствием предался воспоминаниям о своей работе по этому необычному делу.

– Я понимал, что с Винсом Гилмером что-то не так, – рассказал он. – Поговорил с ним и сразу понял, что что-то с ним неладно, и не в том смысле, что он хладнокровно убил человека. Разумеется, мне было ясно, что сделал это именно он и что сядет он надолго. Но я считал, что сидеть он должен в психиатрической больнице, а не в тюрьме.

Я рассказал Стиву, что мы надеемся добиться помилования для Винса, и спросил, что он думает по этому поводу.

– То, что его подвергали таким мучениям и не оказывали никакой помощи, вызывает у меня отвращение. Как юрист и как человек я считаю, что своими страданиями Винс уже давно расплатился за содеянное, – заключил Стив.

– Мне представляется в корне ошибочным карать человека за то, что он психически болен. Не помню подробно Восьмую поправку, но наказание Винса уж точно и жестокое, и необычное, – заметил я.

– В судах это обычно обходят, называя наказание не необычным или не жестоким. Потому что для нарушения Восьмой поправки оно должно быть и тем и другим. Но вы правы, разумеется. Диагноз психической болезни целиком меняет ситуацию. Именно поэтому я и попросил доктора Скиару обследовать Винса.

– А почему это так и не всплыло на суде?

– Потому что я уже не был адвокатом Винса, – просто ответил Стив.

Казалось совершенно диким, что никто не обратился к этому документу, прежде чем приговорить человека к пожизненному тюремному заключению. Он был единственным свидетельством психического состояния Винса непосредственно после убийства отца. Возможно, Николь Прайс просто не пожелала ничего знать об этом.

Однако все наши попытки связаться с доктором Скиара ни к чему не привели. В ответ на просьбу Дон предоставить результаты обследования он несколько недель отмалчивался. А когда я приехал к нему в офис, чтобы встретиться лично, он отказал мне в приеме через своего секретаря.

Что было в этих бумагах? И почему мне нельзя ознакомиться с ними? Это было непонятно, как, собственно, и многое другое в истории Винса. Единая картина не складывалась. Чего-то не хватало. Знать бы только, чего именно.

Ходатайствовать о помиловании можно по-разному. Мы собирались составить подробную пояснительную записку с аргументацией в пользу помилования и сопроводить ее соответствующими подкрепляющими доказательствами: медицинской документацией, судебными протоколами и заверенными показаниями экспертов, сотрудников тюремной администрации и людей, знавших Винса до убийства.

Дон и Джери должны были не только сформировать правовое основание, но еще и убедить политика в том, что условное помилование будет правильным решением, которое не повредит его репутации. Если коротко, то, по их мнению, на момент убийства отца Винс страдал болезнью Хантингтона и, следовательно, не контролировал себя, а поскольку эту болезнь у него так и не диагностировали, суд руководствовался неполной информацией. Винса следовало признать невиновным по основанию невменяемости или хотя бы виновным в убийстве по внезапно возникшему умыслу, а не в предумышленном убийстве при отягщающих обстоятельствах.

По законодательству Вирджинии максимальным наказанием за убийство по внезапно возникшему умыслу является десятилетний тюремный срок. Винс уже отбыл его, и таким образом продолжающееся заключение является несоразмерным наказанием за его преступление, тем более что в тюрьме он не получает необходимой медицинской помощи и его заболевание обостряется.

Джери тщательно проанализировала правоприменительную практику в поисках прецедентов. Это оказалось трудным делом, поскольку больные с аналогичным диагнозом крайне редко совершают насильственные преступления. Тем не менее ей удалось найти несколько сопоставимых случаев. В первом из них страдавшая болезнью Хантингтона женщина по имени Гленда Сью Колдуэлл из Джорджии в 1985 году застрелила своего сына и ранила дочь. В отличие от Винса, Колдуэлл подозревала, что унаследовала эту болезнь, и ее адвокаты сделали это ключевым элементом своей позиции по делу. К несчастью, ее судили задолго до появления генетического тестирования, поэтому в отсутствие окончательного диагноза врачей ее приговорили к пожизненному тюремному заключению. Окончательный диагноз был поставлен через девять лет, когда стал доступен ДНК-анализ. Дело было пересмотрено, и судья признал женщину невиновной по основанию невменяемости.