Чтение онлайн

Слушая фальшивое пение Винса, я сообразил: а ведь он уже больше десяти лет не слушал музыку. У него не было ни плеера, ни радио, а концерты и дискотеки в этой тюрьме не устраивали. Более десяти лет его реквиемом был лязг железных дверей, вопли других заключенных и звуки его собственных лихорадочных мыслей. Он привык прислушиваться к собственному сердцебиению, чтобы хоть немного отвлечься.

Отсутствие музыки могло показаться относительно небольшим унижением по сравнению со множеством других. Но мне было трудно представить такое, потому что музыка была одним из моих главных защитных механизмов на протяжении всего этого времени. Я почти ежедневно обращался к тому, что называл «звуковым рядом освобождения Винса Гилмера» – преимущественно песням исполнителей-американцев, вроде братьев Эветт или Джонни Айриона. В моменты уныния я представлял себе, как Винс выходит из ворот тюрьмы под звуки песни Лэнгхорна Слима «Быть свободным».

Этого целебного средства у Винса не было, хотя он признавался мне, что порой слышит музыку. Он понимал, что это не на самом деле, что это его измученный мозг пытается таким образом выделить себе время покоя. Но, по его словам, это помогало.

Обычно через час Винс утомлялся, его мысли замедлялись, он становился вялым. Оживлялся он только, получив дополнительную дозу лимонада. Но сегодня он оставался бодрым до самого конца. Было заметно, как много это значит для него. Он не виделся с другом почти десять лет. Он не виделся ни с кем из старых добрых времен, когда он был уважаемым доктором, нормальным человеком, любившим кататься на лодке и играть на гитаре. С Томми он смог снова стать тем человеком, пусть даже на какие-то девяносто минут.

Друзья не прикасались друг к другу на протяжении всего свидания, и, когда оно подошло к концу, я гадал, как они простятся. Томми пообещает приезжать еще? Писать? Они пожмут друг другу руки?

– Как же здорово было увидеться с тобой, – заключил Томми. Он встал и обогнул стол.

Они обнимались, наверное, минут пять. После этого надзиратель повел Винса в камеру. Он медленно пересек зал, обернулся у дверей и немного помахал рукой. Мы помахали в ответ и пошли на выход. В тамбуре, отделявшем нас от внешнего мира, Томми отвернулся, чтобы я не видел, как он утирает слезы.

– Как ты? – спросил я на парковке.

– Как будто призрака видел, – ответил Томми.

Действительно, теперь Винс был призраком самого себя. К тому же не только в неврологическом смысле. Воспоминания о Винсе постепенно стирались из памяти жителей Кэйн-Крик. Люди должны двигаться дальше ради того, чтобы жить. На собственном опыте я убедился: и физически, и эмоционально трудно поддерживать отношения с человеком в тюрьме.

А вытащить его оттуда еще труднее.

В ноябре мне позвонили с номера с кодом Нью-Йорка. Мужчина по имени Майкл сказал, что он работает в CNN и готовит программу о загадках медицины.

– Мне очень понравилась ваша радиопередача. Может быть, вам будет интересно поработать вместе с нами? – сказал он.

Сначала я хотел категорически отказаться, но чем дольше разговаривал с Майклом, тем больше проникался симпатией к нему. Он сказал, что еще учится на медицинском факультете, но устроился на CNN, чтобы стать медицинским телерепортером. Он упомянул книгу Сусанны Кахалан «Горящий мозг», в которой она рассказывает, как редкая форма энцефалита сделала ее неадекватной, агрессивной и оторванной от реальности.

– Ваши попытки поставить Винсу диагноз во многом похожи на эту историю. Странности в поведении, непонятная болезнь в тюрьме, общее недоверие к нему – все это печально, но это необходимо рассказать людям, – продолжил он.

– Будем надеяться на счастливую развязку, – ответил я, прежде чем проинформировать о ходатайстве о помиловании.

Сначала я колебался. Но затем подумал, что рассказ о деле Винса по общенациональному телевидению может заставить людей во власти принять правильное решение. Через несколько дней я прилетел в Нью-Йорк, встретился с Майклом и его коллегами и записал интервью в студии CNN.

Это было немного сюрреалистично. Порой мне казалось, что перед камерой я играю роль самого себя – непредвзятого врача, который считает бедственное положение Винса вопиющей несправедливостью. Я не хотел, чтобы история Винса стала очередным эпизодом драматического представления, чтобы кому-то показалось, что я привлекаю внимание к собственной персоне.

Но после бесплатного путешествия в Нью-Йорк и обеда в дорогом ресторане не усомниться в моих мотивах было трудновато.

– Отлично, Бенджамин, – сказала продюсер Моника откуда-то из темноты. – Давайте попробуем еще раз. Что вы думаете об этом умопомрачительном совпадении с одной и той же фамилией у вас и у убийцы?

Это было совсем непохоже на работу с Сарой. И дело было не только в гриме, камерах и софитах. Дело было в вопросах, которые Моника не задавала.

Почему это так важно для вас?

Чего вы надеетесь достичь с делом Винса?

Как дело Винса может сказаться на тенденции к массовому лишению свободы?

Вокруг сновали гримеры, занимаясь моим лицом и прической. Я думал, что сказала бы Дейдре, увидев меня здесь.

«Это никакой не медицинский детектив! – так и подмывало меня закричать между дублями. – Больной человек умирает в тюрьме. Это вопрос милосердия. Это вопрос сути наших идеалов. Это вопрос основ гуманности нашего общества».

Но на самом деле после четвертого дубля я всего лишь спросил, все ли нормально получилось.

– Вы отлично справились, – сказала Моника.

После съемочного дня я предложил сотрудникам CNN составить мне компанию в посещении крупнейшего в мире медицинского центра для больных Хантингтоном, которым руководит доктор Тони Лечич. Он располагался буквально в пяти минутах ходьбы от студии, и я был уверен, что они заинтересуются.

Все вежливо отказались.

Но я не остался в одиночестве. Повидаться со мной приехал мой близкий друг Джейми из Мэна, так что мы встретились с ним у штаб-квартиры CNN и отправились в путь сквозь противный ледяной ветер. По дороге я рассказал, что познакомился с доктором Лечичем на конференции по проблемам болезни Хантингтона, был впечатлен его душевным отношением к неизлечимо больным людям и договорился об экскурсии по интернату, в котором живут более пятидесяти пациентов.

Из окон интерната доктора Лечича открывались чудесные виды на Центральный парк, а снаружи он был больше похож на музей, чем на жилище людей с особыми потребностями. Но, оказавшись внутри, нам сразу стало ясно, что картин мы не увидим.

Вокруг были пациенты. Кто-то неуверенно перемещался с ходунками, кто-то на инвалидных креслах. Кто-то громко разговаривал, кого-то кормили с ложечки в постели. Некоторые были ходячими, некоторые были под действием успокоительных. Однако все без исключения оживлялись, когда с ними заговаривал доктор Лечич.

Доктор Лечич рассказал, что пожилой мужчина со слегка искривленным ртом был блестящим математиком, а теперь упорно старается сохранить свою самостоятельность и гуляет по коридорам. Мужчина, с отсутствующим видом смотрящий в окно, много лет держал книжный магазин в Верхнем Вестсайде и иногда по памяти цитирует фрагменты из «Генриха V». Лежачая пациентка лет пятидесяти с небольшим некогда была педиатром. Мы с трудом разбирали ее речь, а доктор Лечич понимал каждое слово и хвалил ее заслуги перед медициной, поглаживая по голове.