Чтение онлайн

Голос был мужским, причем незнакомым.

Сползаю на край матраса, по-прежнему стараясь не потревожить Финна.

По всхлипам тоже непонятно, кто это.

В полиции я узнала, что плач – почти такая же уникальная особенность человека, как голос и отпечаток пальца. Вопли, рев, причитания, скулеж, стоны, всхлипы – никогда не знаешь, какая его разновидность вырвется изо рта человека. Здоровенные мужики, разговаривающие басом, могут тоненько захныкать. Коротышки – издать звериный рев. Женщины особенно хорошо изображают разные виды плача.

Всхлипы в телефоне не тронули меня, не вызвали жалости и не показались фальшивыми. От них исходила угроза.

Раздумываю, не разбудить ли Финна. Но что он сделает? Хватаю костыли и обхожу осколки зеркала. Включаю душ и стою в горячей воде, пока телефонный плач не перестает крутиться в голове. Минут двадцать стою нагишом у зеркала и прочесываю пальцами длинные локоны. Спокойно наношу светлый блеск для губ.

После потери ноги я научилась плакать по-другому. Тихо, чтобы папа не слышал. Девочкой я рассматривала культю в этом зеркале, и постепенно слез не осталось.

Я никогда не слышала, как плачет Финн. Отец говорил ему, что, если хочется плакать, нужно изо всех сил щипать себя за кожу между большим и указательным пальцем и мысленно перечислять названия планет Солнечной системы.

Как плачет Уайатт, я слышала лишь однажды – из-за двери реабилитационного центра, когда захлопнула ее за собой в последний раз.

Закрываю дверцу шкафа и опускаюсь на табуретку.

Труманелл – фантом.

Энджел жива.

Надо сосредоточиться.

Набираю старый знакомый номер. Встретимся у озера. Через два часа.

Начинаю процедуру пристегивания к ноге холодной титановой железки.

Далеко не впервые хочется, чтобы ощущения всегда были одинаковыми. Будто пристегиваешь лыжи и скользишь по пухляку. И ускорить этот ритуал невозможно. Каждое утро один и тот же набор монотонных действий.

Нанести мазь, чтобы нигде не натирало. Натянуть на культю чехол, а поверх него – носок. Пристегнуть протез. Походить по ковру в прихожей, чтобы все село как надо.

Атмосферное давление, жара, холод, мозоли, утро или вечер, то, как мой мозг воспринимает боль и эмоции, – от всего этого и не только зависит, хорошим или плохим будет день. Говорят, когда-нибудь человеческая плоть и компьютерные технологии станут единым целым, что полностью изменит жизнь ампутантов. Явно не сегодня.

Финн все еще спит, лежа на животе, голый и беззащитный. Часть меня хочет провести пальцем вдоль его позвоночника, поцеловать гладкий белый изгиб бедра, обнять и не отпускать. Другая часть спихнула бы этого мужчину с безупречным телом с кровати и спросила, что он на самом деле тут делает. И зачем вообще был здесь.

Образованный. Справедливый. Обаятельный. Я слышала все эти эпитеты в адрес своего мужа. Он страшно удивил всех знакомых, бросив успешную практику в Чикаго и женившись на мне – студентке последнего курса, девчонке на шесть лет младше, про которую его родители всем говорили, мол, «у нее есть физический недостаток».

Все произошло так быстро. Мы понежничали друг с другом в баре. Папа умер за рабочим столом. И вот я уже стою с Финном перед скучающим регистратором в мэрии Далласа и клянусь хранить верность супругу.

– Восемь минут, – бросила я Финну во время последней ссоры. – Каких-то восемь дурацких минут.

– Пять лет, – парировал он. – Пять чертовых лет брака. – А затем недоуменно спросил: – Ты что, время засекала? Вот тебе лайфхак: измена – это миг. Даже меньше.

Все слова тогда застряли в горле. «Я тебя люблю. Не уходи, прошу. Мне очень, очень жаль».

Что-то не дало мне их сказать. Какая-то непонятная нотка в его голосе. Глубокое разочарование оттого, что его вложения не окупились?

Я впервые подумала: вдруг Финн лгал в ту ночь, когда подсел ко мне в баре? И точно знал, что соблазняет не просто какую-то одноногую девушку, а ту самую – из кровавой техасской легенды?

Может он, подобно Расти, всегда хотел возвыситься за счет пропавшей девушки? И привлекла его не я, а лежащий на мне отблеск чужой славы?

Я думала, Труманелл не имеет никакого отношения к моему браку, а Финн – мой решительный шаг в другую жизнь. А она, похоже, все время была рядом – невидимая подружка невесты, постоянно переписывающая наши брачные клятвы.

Ясно одно: истинные мотивы своего участия в деле Труманелл скрывали все. Папа. Уайатт. Расти.

Финн.

Я.

Провожу пальцем по истрепанному переплету бабушкиной поваренной книги Бетти Крокер [111] . Томик в красной обложке стоял на полке под кухонной раковиной, сколько я себя помню.

Бабушка называла ее «Красная книга», в которой есть все, что нужно знать о том, как резать, варить, отбивать.

И еще говорила, мол, готовка – жестокое искусство.

Интересно, что бы она сказала про Красную книгу сейчас. И про меня заодно.

Надо поторопиться. У меня есть минут пятнадцать на книгу, а потом Финн придет за кофе. И час – до поездки на озеро.

Усаживаюсь на стул и открываю книгу.

На первой фотографии – малиновое варенье. Только не на бутерброде, а на розовой незастланной кровати Труманелл. Криминалисты сначала приняли его за кровь. Однако насчет пятна в ванной первого этажа не ошиблись. Вот оно, ярко-алое, на следующей фотографии.

Пролистываю газетные вырезки из материалов дела и тайком скопированные протоколы. Задерживаюсь на смешном стишке Труманелл, озаглавленном «Почему не болит голова у дятла?».

Дотрагиваюсь до трех полиэтиленовых пакетиков, скрепленных степлером.

В первом лежит помада оттенка «Снежная вишня», которую Труманелл передала мне в церкви, положив в блюдо для пожертвований; во втором – заколка-невидимка и прядь каштановых волос, а в третьем, будто пыльца, рассыпаны крошечные золотые блестки.

Трехлетняя разница в возрасте – слишком много для близкой дружбы. И все же Труманелл незаметно сунула мне помаду. Я была девушкой ее брата – весомый статус.

В душе снова зашумела вода. Финн встал, надо поторопиться.

Открываю последние страницы с моими беспорядочными записями, своего рода дневником. Копирую с телефона GPS-координаты участка, на котором Уайатт нашел Энджел. Составляю список тех, кто мог взломать ящик стола. Записываю время и дату звонка, во время которого плакал мужчина.