Чтение онлайн

Открепляю пришпиленный кнопкой под сиденьем стула пакетик из отцовского ящика. Пишу на нем маркером «неопознанный органический материал» и подклеиваю скотчем к странице. На полях рисую одуванчик, от которого вместо пушинок разлетаются вопросительные знаки.

Душ смолкает. Открывается и закрывается дверца шкафчика с аптечкой. Ставлю «книгу убийств» на полку строго вровень с остальными корешками.

Финн никогда не трогал эту поваренную книгу. Его представление о готовке сводится к тому, чтобы загуглить в телефоне «простой рецепт курицы с овощами». Он и не подозревает, что все эти пять лет питался в компании моего кровавого творчества.

В семнадцать лет я выдрала из книги страницы с рецептами и выбросила их в мусор. Бетти Крокер во время этого процесса по-матерински одобрительно улыбалась с внутренней стороны обложки. Я это оценила и портрет не тронула. Точно так же мило она улыбалась, когда я начала заполнять страницы нынешним мрачным содержимым.

На самом деле эта книга – никакое не доказательство. И скорее альбом с иллюстрациями многолетних душевных страданий, чем объективные заметки профессионала. Я никогда не показывала ее Финну, потому что знала: смотреть на меня прежними глазами он уже не сможет. И отцу тоже – боялась, что книга станет миной, на которой подорвемся мы оба.

Кофейник испускает предсмертный хрип. Пора на озеро. Но я хочу закрепить эту ночь прощальным поцелуем. Хочу, чтобы у нас все получилось. Мой брак для меня – темный лес. Впрочем, чужие браки – тоже.

Чем дольше нет Финна, тем сильнее кухня на меня давит. Двуличная Бетти Крокер на полке. Санта, скалящийся с папиной коробки. Иисус на «Тайной вечере» на стене.

Меньшее, что я могу сделать для Финна, – убрать ненавистную ему картину. Снимаю ее с гвоздя и кладу на стол изображением вниз.

Финн не знает, что у меня с ней связана очень личная история. Отец всегда заставлял меня сидеть на этом стуле и смотреть на стену с этого ракурса, когда считал, что мне надо подумать над своим поведением.

За множество часов, проведенных таким образом, я запомнила каждый мазок на этой фреске да Винчи, вплоть до солонки, опрокинутой Иудой, отчего рассыпанная соль стала считаться дурной приметой.

Одна из наиболее запоминающихся проповедей дяди называлась «Демон и соль». Он внушал нам, что, если просыпать соль, ее шорох будит демона, спящего на левом плече. И надо его ослепить, бросив в него щепотку соли. Главное – не перепутать, на каком плече он сидит. И не промахнуться.

Я до сих пор машинально бросаю несколько крупинок соли через левое плечо. И не единожды попадала Финну в глаз.

Отец называл да Винчи величайшим детективом. Говорил, что язык тела можно досконально изучить по этой фреске, запечатлевшей мгновение после того, как Иисус сказал ученикам, что один из них собирается Его предать. Поворот головы, дрогнувшая губа, дернувшийся локоть предателя.

Пока я приходила в себя после аварии, да Винчи незримо присутствовал в моей комнате. Я читала о его одержимости человеческой анатомией в то время, когда мне не давало покоя мое собственное тело. Рисунок за рисунком, вскрытие за вскрытием… Да Винчи описывал загадочную человеческую физиологию задолго до того, как по капле крови стало возможным определить цвет кожи, глаз и форму носа.

«У сидящего человека расстояние от сиденья до макушки головы больше половины роста на длину и ширину яичек».

Мы с Финном как-то проверили это утверждение после нескольких «маргарит».

Он водит шваброй по деревянному полу спальни. Осколки со звоном падают в мусорное ведро. Скрипит раздвижная оконная рама. Матрас издает жалобный вздох, как бывает, когда на него встают коленом. Похоже, Финн заправляет постель, хотя обычно этого не делает.

Торопливо прослушиваю голосовые. Расти просит встретиться возле участка в десять вечера. Мэгги собирается везти Лолу и Энджел в кино и велит мне выспаться.

Из спальни больше не доносится ни звука. В собственном доме я испытываю унизительное ощущение, будто это был секс на одну ночь. Финн ждет, когда я уйду.

Однажды я случайно услышала, как он сказал кому-то: «Иногда мне кажется, что Одетта вся из титана».

Но это не так.

«Прощаюсь» как можно громче. Ополаскиваю кофейную кружку и с грохотом ставлю ее на подставку, «случайно» включаю будильник на айпаде, перед тем как поставить его на зарядку, захлопываю дверцу шкафчика. На меловой доске для заметок рисую кособокого человечка на одной ножке, посылающего воздушный поцелуй, – мое обычное сообщение Финну.

Засовываю «Тайную вечерю» под мышку, в другую руку беру коробку с Сантой. В прихожей открываю шкаф, все еще забитый старыми формами и охотничьими куртками отца. Ставлю «Вечерю» к стенке шкафа под полу пальто. Опускаюсь на колени и запихиваю Санту поглубже, но что-то мешает.

После похорон отца Мэгги решительно перетряхнула все шкафы. Вплоть до содержимого карманов и последней коробки. Но мне была невыносима мысль о том, чтобы избавиться от его форменной одежды. Я заставила Мэгги повесить ее обратно, точно так, как было.

С тех пор я хранила в этом шкафу все, что хочу, но не могу выбросить. Неудивительно, что в конце концов он взбунтовался. Задевая щекой грубую шерсть с латунной пуговицей, лезу вглубь, чтобы понять, в чем дело.

В дальнем углу – ботинок. Нащупываю второй и тогда узнаю. Любимые ботинки отца. Из кожи гремучей змеи. Ему нравилось носить вещи из трофейных шкур.

Однако мне он говорил, что выбросил эти ботинки. Сказал, что испортил их в ту ночь, когда искал Труманелл в грязном поле.

На подошвах засохшая грязь. Спереди и по бокам сплошь бурые пятна. Я знаю, как выглядит грязь. И кровь.

На этих ботинках есть и то и другое.

Кровь оленя?

Труманелл?

Фрэнка Брэнсона?

Я искала Фрэнка Брэнсона так же долго и упорно, как и Труманелл. Загадывала желание на каждой выпавшей ресничке, куриной косточке, монетке, белой лошади, радуге, на каждом чертовом одуванчике.

Хотела найти его живым, чтобы он во всем сознался.

Если Труманелл мертва, пусть убийцей будет Фрэнк Брэнсон.

Я молюсь об этом сейчас, когда отцовы ботинки мертвым грузом лежат в моих руках.

Смахиваю комочек засохшей грязи с рубашки и завороженно смотрю на длинный черный след на голубой ткани.

Земля от отцовых ботинок. С могилы Труманелл?

Нет, не могу так думать. Это бессмыслица. Отец не стал бы хоронить Труманелл один и не оставил бы гнить в земле. Красивую, любящую девушку. Щеки мокреют. Пытаюсь зашвырнуть коробку с Сантой на верхнюю полку; крышка открывается, памятное содержимое сыплется на пол. Поскальзываюсь на листках бумаги, потому что одна нога навеки онемела.