Чтение онлайн

Тело лежало так, будто человек прилег после обеда с программой скачек в руках. Возможно, благодаря именно этой-то позе и узнал Радок его.

– Боже правый!

– Да, дело дрянь, – поспешил выразить свое согласие Хинкле.

– Я знаю его.

– Большая заваруха, – повторил, качая головой, Хинкле.

– Что тут произошло, черт побери? Я же сказал, что их следует взять живыми! – закричал Радок, обращаясь к одному из гестаповцев – здоровенному детине в дурацкой мягкой шляпе и черном кожаном пальто и с фонариком в руке.

– Успокойтесь, приятель! – ответил детина. – Они первые открыли огонь.

Гестаповец вплотную подошел к Радоку. От него несло гуляшом и пивом. Кожаное пальто было мокрым и перепачканным в грязи, словно в нем катались по земле.

– И вам что, пришлось отстреливаться? – спросил Радок.

– Ну да. А что было делать? Вы бы на нашем месте стали стоять и ждать, когда вам отстрелят яйца? Или у вас их слишком много?

Да, он был прав. Радок вспомнил, как только что и сам чуть не всадил пулю в грудь Хинкле, приняв его за Цезака. Но ему не терпелось переложить вину за то, что этих двоих не взяли живыми, на кого-то другого. Он прямо-таки ощущал, как грызут его изнутри с беспощадностью рака желудка чувство вины и скорбь.

– Кроме всего прочего, – продолжал верзила-гестаповец, – этот старый хрыч сам себе снес полчерепа. А потому заткнитесь, парни, если не хотите, чтобы и с вами было то же самое. Это вы втянули нас в свое грязное дело. Так что будет лучше, если вы отчалите побыстрей отсюда и займетесь составлением своих рапортов. Тоже мне герои! Ничего не могут сделать без посторонней помощи!

Радок внимательно оглядел этого типа с ног до головы, будто снимая с него мерку для соснового гроба. В порядочном обществе он вырвал бы этому наглецу глаза и заткнул бы их ему в глотку. Но общество в гитлеровском рейхе к порядочным никак не относилось, и поэтому Радок ограничился тем, что сказал:

– Мостовая скользкая после дождя. И когда имеешь при себе заряженное оружие, необходимо соблюдать крайнюю осторожность. Этот, в верблюжьем пальто, мог просто поскользнуться и – бах! Вы же приписываете его гибель себе.

– А пошел ты!.. – прорычал верзила.

Трое гестаповцев потеряли всякий интерес к происходящему, хотя не исключено, чуть позже им и придется давать показания. Засунув в кобуры свои «люгеры» и спрятав фонарики в карманы, они отправились в обратный путь. И лишь тогда Радок заметил на одном из них высокие сапоги. «Боже мой! – подумал он. – Высокие сапоги – и деловой костюм! И кто только там следит за их одеждой?»

Но все это – не столь уж важно. Главное – то, что они с Хинкле остались наедине с двумя трупами. Радок посмотрел на то место, где должна была бы быть голова у убитого, и взгляд его снова наткнулся в темноте на черное месиво. Он гнал от себя нахлынувшие на него воспоминания… Гнал… К чему предаваться им в данный момент?

– Большая заваруха! – продолжал бубнить напарник.

– Ты не мог бы сменить пластинку, Хинкле?

– Что толку стоять у этих трупов? Заберем у них документы да и отправимся по домам пить шнапс, а?

– Не торопись, Хинкле, не торопись! Понял? Подожди со своими шуточками: нам есть пока чем заняться.

Они начали обыскивать трупы. Радок, воспользовавшись своим положением, взял генерала на себя, а Цезака предоставил Хинкле. Бумажник оказался там, где он и предполагал его найти, – в левом внутреннем кармане пиджака. И ничего, что позволило бы идентифицировать личность убитого: ни продовольственных карточек, ни талонов на бензин. Не было даже свидетельства о прописке, которое каждый обязан был иметь при себе хотя бы в доказательство того, что он зарегистрирован в местном отделении полиции. Короче, ничего, что говорило бы о том, что это генерал. Это было совсем не похоже на этого человека. И только потом Радок обнаружил членский билет жокей-клуба и фотографию жены генерала. Золотые волосы собраны сзади в пучок, лицо спокойное, ясное, гордое. Радок сомневался, что этот снимок – последних лет. Но если это не так, то она лишь немного изменилась за последние двадцать лет.

– У него нет практически ничего, – досадовал Хинкле. – Разве что мелочь – тринадцать рейхсмарок, если уж точно.

Внезапно послышалось завывание сирены полицейской машины скорой помощи.

– И никаких документов. Осторожный малый, этот твой Цезак, – усмехнулся Хинкле. – Интересно, какого черта они здесь делали? О чем договаривались?

Инспектор не ответил, хотя такой же точно вопрос возник и у него. Пороховой дым почти рассеялся, и проулок стал заполняться тяжелым сладковатым запахом бойни. Радок ступал осторожно: повсюду виднелась кровь.

– Это и был тот самый, с которым встречался Цезак, – молвил Хинкле, глядя вниз на то, что раньше было генералом фон Траттеном. – Впрочем, может быть, и нет, и оказались они тут вдвоем просто в силу рокового стечения обстоятельств. Но если так, то почему старик застрелился? Что он такого натворил, чтобы кончить жизнь таким вот способом?

Радок опять промолчал, но та же самая мысль появилась и у него. Какие-то общие дела, самоубийство – все говорило о том, что эта встреча имела для участников разыгравшейся драмы чертовски важное значение. Если только это действительно была встреча, как сказал сперва Хинкле, а не просто случайное совпадение.

Свет фар «скорой помощи» прорезал окутавший проулок мрак, на стенах зданий заплясали отблески голубой мигалки. Сирена по-прежнему завывала. Дверцы машины открылись и тут же снова со стуком захлопнулись. Нетрудно было различить в темноте знакомый силуэт Либермана, начальника лаборатории. Но Радок не обращал внимания на то, что происходило вокруг. Он посмотрел на Хинкле, и тот кивнул в ответ: они так долго работали вместе, что понимали друг друга без слов.

– Все идет своим чередом, – проговорил Хинкле. – Я присмотрю тут. А ты сходи проведай его жену… Я хотел сказать – вдову. – Радок молча кивнул в знак согласия. – Да прихвати с собой вот это. Нашел у чеха в кармане пальто. Вдруг покажется тебе интересным. А может, и нет. В любом случае забавно, что такой парень, как этот, носил подобную вещицу с собой.

Радок взял у Хинкле сложенный лист бумаги и сунул не глядя в карман пальто: потом посмотрит, попозже.

– Спасибо, – произнес он, и только.

Когда Радок ушел, Хинкле приступил к делу.

– Либерман, старина, надеюсь, лопата с тобой? – обратился он к начальнику лаборатории.

Это был ми-бекар контроктавы. Фрида не сомневалась в этом. Нота прозвучала фальшиво в середине первой части бетховенского концерта для фортепиано с оркестром «Император». Диссонанс ударил по слуху, как сжатым кулаком, и было мгновение, когда в зале воцарилась тяжелая тишина. Прекратился даже судорожный кашель, раздававшийся откуда-то из партера и мешавший выступлению. Всегда на ее концертах появлялся по меньшей мере один такой кашляющий человек, очевидно нанятый ее конкурентами. Этому же мужчине наверняка платил Константин. Точно так же, как она сама платила клакерам, которые и сейчас сидят в зале, чтобы первыми начать аплодировать, а затем преподнести ей букеты свежих цветов.

Но эта фальшивая нота была куда опасней, чем старый, кашляющий астматик. Поэтому Фрида Лассен постаралась приглушить насколько возможно фа-бекар, прикрыв его оркестровым сопровождением, и даже отважилась пропустить сложный пассаж, сделав все это столь искусно, что только самый изощренный слух смог бы распознать неожиданный парафраз. Но сегодня вечером в зале, как назло, было слишком много изысканных меломанов.

С грехом пополам, призвав на помощь все свое мастерство и полагаясь на удачу, она справилась с первой частью концерта и сидела теперь, глядя на свое отражение в отлично отполированной крышке большого концертного рояля «Бехштейн». Во второй части концерта, однако, подобный номер не пройдет. А это ее коронная вещь, за искусную интерпретацию которой она и заслужила всемирную славу. Она никогда не могла спокойно исполнять эту часть и всякий раз была близка к тому, что вот-вот потеряет сознание от чарующего потока звуков.