Чтение онлайн

Что, если бы и впрямь существовала страна, где обитало бесчисленное множество птиц? Где каждая подстреленная птица волшебным образом производила бы по две пули, каждая из которых убивала бы еще двух птиц, а эти две мертвые птицы производили бы еще четыре пули, убивавшие других четырех птиц, которые при этом производили бы еще восемь пуль? А что, если бы эти восемь превратились в шестнадцать, а шестнадцать – в тридцать две? Что тогда?

Лео Силард внезапно почувствовал неодолимое головокружение. Светофоры закружились перед ним, стремительно множась числом, и три света превратились в девять, а девять – в восемьдесят один. Знание столкнулось с воображением, породив вихрь идей, которые, в свою очередь, высвободили больше энергии для внезапно обрушившейся на Силарда круговерти мыслей.

На светофоре загорелся другой свет. Переходя улицу, он продолжал смотреть на световые кружки. Если бы существовал элемент, который при расщеплении одним нейтроном испускал бы два нейтрона, то потребовалось бы только собрать достаточное количество этих элементов, чтобы поддерживать прирост их количества, поскольку большее число атомов расщеплялось бы большим числом нейтронов, производя новую, безграничную энергию по мере того, как нейтроны продолжали бы множиться.

Идея ядерной цепной реакции прежде никому не приходила в голову.

Идея ядерной цепной реакции стала лишь отправной точкой открытий, сделанных Лео Силардом, когда на светофоре сменился свет. Если ядерная цепная реакция возможна, то стало бы возможным и получение атомной энергии в промышленных масштабах. И если возможна атомная энергия, то и атомная бомба тоже возможна. Но этим его озарение не ограничивалось, поскольку оно было одновременно теоретическим и политическим, одновременно восторженным и мучительным.

В его сознании и во вселенной возникла трещина, которая сразу же начала расширяться. То, что увидел молодой человек с совиным лицом, обнаружив, как проваливается в эту трещину, его ужаснуло. Художественный вымысел перед светофором на Саутгемптон-роу превратился в физику, а физика – в будущее, и он вглядывался в это будущее, которое представлялось ему бездной, существующей до рождения и после смерти, забвением в начале и конце человеческого сознания. Если было возможно создать атомную бомбу, то вполне возможно, что и Гитлер смог бы ее создать и, учитывая превосходство Германии в физике, стал бы первым, кто ее создал и использовал для порабощения человечества.

В то хмурое серое утро, когда красный кружок на светофоре сменился зеленым, Лео Силард увидел то, чего до него никто другой не видел и еще долго не увидит – призрак, огромный и пугающий, которому было суждено преследовать его всю оставшуюся жизнь. И в тот миг экзистенциального ужаса он понял то, что другие, став свидетелями чудовищного взрыва в Лос-Аламосе двенадцать лет спустя [136] , осознают слишком поздно: они стали смертью, разрушителями мира.

Через несколько месяцев после того, как Силарда посетило это видение на Рассел-сквер, он запатентовал цепную ядерную реакцию. «Зная, что это будет означать, – писал он, – а я знал, потому что читал Г. Дж. Уэллса, я не хотел, чтобы этот патент стал достоянием общественности». Он передал патент британскому Адмиралтейству, чтобы там его сохранили в тайне.

Стремясь скрыть свои ужасающие открытия, он попытался убедить выдающихся коллег-физиков, таких как Нильс Бор и итальянец Энрико Ферми, в том, что атомное оружие реально и поэтому их ядерные исследования следовало держать в секрете, чтобы нацистская Германия не получила бомбу первой. Но те проигнорировали просьбу Силарда. Его предупреждения были в равной степени восприняты как фантастическая чепуха и как оскорбление самого понятия открытого международного сотрудничества ученых умов.

Распахнув ящик Пандоры и осознавая всю степень ужасных последствий этого шага, Силард ничего не мог с собой поделать. Он все больше углублялся в исследования, пытаясь разгадать тайну атома, но никогда до конца так и не признаваясь ни себе, ни другим, что значат его исследования и куда они с неизбежностью могут привести. Работая за скудное жалованье в разных учреждениях вроде лондонской больницы Святого Варфоломея и Кембриджского университета и став, так сказать, интеллектуалом-бродягой и философом-трубадуром, принимая хвалы, когда их ему предлагали, и финансовую поддержку, когда это было возможно, но отказываясь быть связанным какими-либо обязательствами, Силард следующие пять лет пытался доказать свою гипотезу.

Однако его стремление не привлекать внимания нацистских ученых вылилось в то, что он обратился к ведущим промышленникам с просьбой финансировать его изыскания. В качестве финансовой отдачи он рекламировал коммерческое применение ядерной энергии, но отказывался предоставлять потенциальным инвесторам научные доказательства, подтверждавшие его утверждения, при этом сохраняя в секрете необходимую информацию. Когда на него пытались оказывать давление, он иногда приводил цитаты из «Освобожденного мира», говоря, что предсказания Уэллса, вероятно, окажутся более точными, чем высказывания ученых, отвергавших возможность атомной энергии. Бизнесмены, которые не горели желанием тратиться на завиральную выдумку времен эдвардианской Англии, казавшуюся им не более правдоподобной, чем машина времени, так и не собрали нужных Силарду денег.

В течение пяти лет он работал над поиском элемента, который мог бы обеспечивать цепную ядерную реакцию. Сосредоточившись поначалу на бериллии, а затем на индии, он потерпел неудачу. Его считали в лучшем случае заблуждающимся фантазером, а в худшем – ученым-мошенником. Перспективы его изысканий были, мягко говоря, неясными, поскольку, как написал ему друг и коллега-физик Фрэнсис Саймон, «есть немало людей, которые мечтают пообщаться с вами несколько дней напролет, но ни один из них не готов предложить вам работу». Не склонный прислушиваться к советам других, но очень готовый их давать, Силард к зиме 1938 года замкнулся в себе, впал в депрессию и все больше времени проводил, лежа в ванне у себя в номере нью-йоркского отеля «Кингз-краун»; он переехал в США, осознав, что мюнхенское соглашение не принесло долгосрочного мира, а превратило Европу в заложницу нацизма. В конце концов, он признал свое поражение. Он обратился в британское Адмиралтейство с просьбой снять с его патента гриф секретности.

Он не знал, что в тот же самый день немецкие ученые во главе с Отто Ганом [137] продемонстрировали в Берлине успешную цепную ядерную реакцию с применением урана. При этом высвободилось неожиданно огромное количество энергии, а сам процесс они назвали расщеплением.

Лео Силард услышал эту ошеломляющую новость через месяц, в январе 1939 года, когда навещал своего друга, венгерского физика, а впоследствии нобелевского лауреата Юджина Вигнера, который лежал с желтухой в Принстонской больнице. Силард понял, что с самого начала его интуитивная догадка была верна и что цепная реакция все же возможна. Вот только его выбор элемента, доказывающий это явление, оказался неверным. «Все, что предсказывал Герберт Уэллс, – вспоминал он позже, – внезапно показалось мне реальным».

Посетившее его откровение на Рассел-сквер в 1933 году могло бы стать еще одной его удивительной догадкой, сделанной слишком рано, и из-за стремления Силарда сохранить ее в тайне, возможно, оказалось бы просто очередным тупиковым решением, если бы Силард не посвятил более половины десятилетия глубокому осмыслению технологических, военных и иных аспектов своего открытия, как и политических последствий техногенной ядерной цепной реакции. И когда Вигнер сообщил Силарду о прорыве в работе с ураном, Силард, единственный в мире, сразу осознал ужасающие последствия этого прорыва.