Чтение онлайн

Мой старший брат, посмотрев «Выпускника» [126] , заявил, что фильм изменил его жизнь. Один мой дядя, который во времена Великой депрессии жил в пещере и пробавлялся охотой на мелкое зверье в снежной стране за Бен-Ломондом [127] , умер, играя в дартс в отеле «Сент-Леонардс» [128] . Моя старшая сестра в составе вокальной группы исполняла песенки «Америка» и «Чувствую себя красивой» из «Вестсайдской истории» и трясла бедрами. Она и ее лучшая подруга А— появились в нашей хибарке сразу после окончания педагогического колледжа в Лонсестоне, обе в штанах-бриджах – узких брючках ниже колен, которые в то давнишнее золотое лето считались последним писком моды. Должно быть, все в ее теперешней жизни казалось очень далеким от того, кем она была всего-то несколько лет назад, когда в монастырской школе в Делорейне, где никто понятия не имел о любви и которую она искренне ненавидела, ей продиктовали первую строчку эссе, которое ее класс должен был сочинить о битломании: «“Битлз” заставляют меня стыдиться того, что я женщина».

Иногда они снятся мне такими, какими были когда-то – юными, один из братьев с подростковой бородкой, чьи обе половинки могли соединиться никак не быстрее, чем за несколько десятилетий, и на что ушло, возможно, всего несколько месяцев: эта бородка была похожа на две тонкие бараньи отбивные, разделенные узеньким ручейком пушка на подбородке, который словно дожидался окончательного слияния обоих берегов. К тому времени, как две поросли волос на щеках брата соединились в полноценную «бороду», шестидесятые уже закончились. Он затевает спор с родителями о войне – речь шла о единственной войне, вьетнамской, – и, конечно же, о церкви, выражает свое несогласие и с тем, и с другим, и уходит. Наш старший брат, самый лояльный и послушный из нас, верно следуя принципам семье и церкви, а именно линии католического антикоммунизма матери и бабушки, поддерживает войну, но, тем не менее, противостоит родителям, утверждая, что нашему брату, с лицом, похожим на разрезанную баранью отбивную, позволительно иметь собственное мнение. Мама расценивает эту защиту младшего брата как проявление его неуважения к родителям.

В его пронзительных светло-голубых глазах, которые еще в детстве казались мне наполненными удивлением перед чудесами мира, блестят слезы, и мне становится не по себе от его ярости и печали, как и от его неспособности объяснить, что же его так расстроило.

Пока я ошарашенно наблюдаю издалека, мой младший брат с лицом, похожим на располовиненную баранью отбивную, говорит: «Вот он, – при этом указывая на нашего старшего брата, – не хочет идти на войну, которую поддерживает. Но он все равно пойдет!»

Война нависла над нами. Война тогда нависла над всеми. «А я не пойду»

«Я просто не пойду», – говорит он.

Я снова задаю тот же вопрос. И когда он рассказывает о призыве в армию, мне тоже становится страшно, потому что я понимаю, что наша семья теперь может распасться, что война может забрать всех моих братьев, оторвать их от нас. Что они могут умереть.

Позже у моего голубоглазого брата случилось то, что можно было бы назвать нервным срывом. Теперь я думаю, что это был кризис веры. Вот уже несколько лет он пытается вновь обрести себя.

Тогда-то он и взял меня с собой в поход. Он рассказывал мне о мире, который открывал для себя каждый день. Он мечтал смастерить каяк, да так ничего и не сделал. А я сделал. Не знаю почему. Возможно, потому что в его устах эта мечта звучала как магия или потому что мне хотелось подражать его духу авантюризма. Возможно, я с раннего детства увлекался реками, и мне просто нужна была лодка. Возможно, потому что, когда мне было одиннадцать, утонул Олегас Труханас [129] , знаменитый тасманийский фотограф, и наш остров словно содрогнулся от пережитого шока. Труханас после уничтожения красивейшего горного озера Педдер из-за возведенной дамбы для новой гидроэлектростанции приехал туда с целью переплыть на каяке реку Гордон и сфотографировать ее чудесные виды. Он утонул в реке, надеясь, что его снимки спасут водоем от уничтожения в результате строительства другой ГЭС. А потом и Гордон перегородили дамбой и уничтожили.

Так я впервые узнал, что за веру можно умереть, и эта вера была рекой, озером, идеей, ставшей местом на карте, а сегодня места, в свою очередь, превратились в новые идеи – о жизни, свободе, надежде. Оставалась еще одна неукрощенная река, которую предстояло перекрыть плотиной, – приток Гордона под названием Франклин-ривер, и она, в свою очередь, приобрела символическое значение. В тринадцать лет я смастерил свой каяк, тем самым сделав первые шаги навстречу моей смерти в двадцать один год, и обнаружил, что не столько плаваю в каяке по рекам, сколько все глубже тону в удивлении, которое я впервые увидел в глазах моего брата.

Я звоню ему спросить, почему он хотел построить каяк. Он уже старик. Он ничего не помнит о каяке своей мечты. Пока мы разговариваем, он вспоминает, как шестьдесят лет назад его подвезли на каникулы домой, в Роузбери, из католической школы-интерната, которая позже получила дурную славу из-за поименного разоблачения священников-педофилов, той самой школы, что причинила страдания многим, а ехал он с другом, отец которого был старый поляк. На въезде в ущелье Хельер [130] начинает падать снег, сначала редкий, затем обильный, окутывая белой пеленой одинокую машину и ее пассажиров словно в потустороннем времени и месте. Он ощущает эту пелену как объятия, зная, что скоро снова окажется в тепле и будет окружен любовью. Покуда за рулем сидит старый поляк, человек, многое повидавший в жизни, он знает, что, каким бы сильным ни был снегопад, ему гарантирована безопасность. Даже сейчас сам будучи стариком, он все еще помнит ощущение свободы и безопасности той поездки по глуши сквозь снегопад, то путешествие сквозь белое чудо, его возвращение домой. Он был успокоенным. Изумленным. Он рассказал мне, что его старый школьный друг, чья жизнь была сломана в результате сексуального насилия, которому он подвергся в школе, приедет навестить его в эти выходные впервые со времен их детства. Его друг умирает от рака.

И затем он говорит о древнем заснеженном мире, каким тот был много десятилетий назад, о клонящихся к земле белых папоротниках, о сияющих листьях мирта, о красоте, которую он, будучи стариком, понимает как доброту этого мира, гостеприимно приветствующего его во время безопасного возвращения домой.

Вода для Лео Силарда [131] была и ужасом, и благословением. Его пугали даже ленивые воды оксфордской реки Айсис [132] . Когда его пригласили покататься на лодке с девушкой, он отказался. Не в силах преодолеть свой детский ужас перед мощным потоком воды, который извергался в чугунные унитазы XIX века в Будапеште, он с тех пор навсегда отказался дергать за цепочку слива или опорожнять ванну. Эти малосимпатичные привычки привели к тому, что в 1945 году его выселили из номера в клубе Квадрангл Чикагского университета, но позже спасли ему жизнь, когда онколог, воспользовавшийся после него туалетом, заметил кровь в несмытой воде и диагностировал ему рак мочевого пузыря. Он сам назначил бы себе лучевую терапию и вылечился, но из-за странного конфликта сильных эмоций в отношении воды найти лечение оказалось невозможно. Потому что Лео Силард испытывал чуть ли не извращенную любовь к ваннам.

И вот однажды утром в отеле «Империал» на Рассел-сквер, который славился разнообразными банными и водолечебными заведениями – от русских парных до турецких бань и гидромассажных душей «Экс» и «Виши», считавшимися самыми лучшими и доступными в Лондоне, обнаженный Силард стоял и смотрел, как текла горячая вода и поднимался пар, и ванна наполнялась под его похожим на луковицу чеснока торсом, являвшим собой даже в молодости беспорядочный каскад пухлых складок. Дело происходило 12 сентября 1933 года. Очередной лондонский день был пасмурный, серый и дождливый, и это не предвещало ничего дурного. Венгерско-еврейский беженец, недавно покинувший нацистскую Германию, продолжал задумчиво смотреть вниз, раздувая ноздри, чтобы легче было вдыхать успокаивающий пар.

Его бросила девушка и отправилась помогать беднякам в Индии. Он оставался безработным. Он был так измучен простудой, что за день до этого отказался от намерения поехать в Лестер, тем самым перечеркнув свою надежду услышать там выступление человека, который, работая совместно с Фредериком Содди, прославился тем, что первым проник в тайны атома, – нобелевского лауреата и самого известного в стране ученого лорда Эрнеста Резерфорда.

Лео Силард тоже был в некотором роде ученым, но человеком независимым по натуре. Он чувствовал, что его талантам не всегда потворствует тишина и энтузиазм, царящие в лаборатории. Наивысшим проявлением его излюбленного метода научных исследований была привычка к долгим прогулкам и еще более долгим приемам горячих ванн – ванн, непременно сопровождавшихся грезами наяву, настолько продолжительными, что гостиничная горничная однажды сочла, будто он утонул. Говорили, что идеи изливались из него, словно вода из фонтана. Разумеется, лучшие идеи Лео Силарда возникали, когда он был погружен в воду. Много лет спустя он напишет рассказ, в котором дельфины, обладавшие таким же разумом, как у него, и такой же иррациональной верой в силу рациональности, как у него, переделали земной мир, сделав его спокойным местом. Он опустил свое пухлое тело в ванну. Когда он погрузился в горячую воду, ему, как обычно, показалось, что вода была его подлинной, естественной средой обитания.

На фантазии Лео Силарда огромное влияние оказал его любимый романист Герберт Уэллс, который не преклонялся перед темными иррациональными силами, а надеялся, что наука и свет разума освободят мир. Джордж Оруэлл полагал, что вплоть до 1914 года Уэллс был «истинным пророком» [133] . «Интеллигенты, родившиеся примерно в начале века, – в каком-то смысле уэллсовское творение», – написал он в 1941 году в эссе о наследии Уэллса, которое с таким же успехом могло быть написано о судьбе Лео Силарда. «Все мы думали бы совсем иначе, если бы его не существовало, а значит, иным был бы и мир вокруг нас».