Чтение онлайн

«В том облаке была только смерть – и ничего больше», – прокомментировал много лет спустя тогдашний двадцатичетырехлетний помощник бортинженера Роберт Шумард. «Все японские души вознеслись к небесам».

И все же, в сравнении с впечатляющими успехами предыдущих книг Уэллса, «Освобожденный мир» оказался провалом. Неспешный сюжет, скучные персонажи и бессвязные речи Каренина не смогли впечатлить большую читательскую аудиторию. Книга, напечатанная в 1914 году, имевшая плохие продажи и получившая еще более плохие отзывы критиков, была названа «кашей» в литературном приложении газеты «Таймс». К этому времени роман Уэллса с фон Арним закончился, и Уэллс и Уэст стали любовниками. 4 августа 1914 года, в тот же день, когда началась Первая мировая война, у пары родился сын Энтони Пантер Уэст. После «войны, которая положит конец всем войнам» – еще одно высказывание Уэллса, которое поначалу воспринималось как идеалистический слоган, а в конце концов превратилось в циничную банальность, – Уэллс и Уэст расстались. Он перестал писать великие романы, благодаря которым его никогда не забудут, и начал писать книги, о которых никто больше не вспоминает, но которые парадоксальным образом сделали его одним из самых известных писателей на земле. Ребекка Уэст стала той самой Ребеккой Уэст и, наконец, много десятилетий спустя превратилась в новую версию миссис Хамфри Уорд, кто защищал сенатора Джо Маккарти и клеймил «Таймс» и некоторые программы Би-би-си как рупоры коммунистической партии. Она стала той, кто не походил на себя прежнюю, а потом превратилась в лишний балласт, который намекал на нечто таинственное и слегка непонятное, странным образом недосягаемое, давным-давно затонувшее в морской пучине великих войн и уходящего времени.

«Освобожденный мир» был забыт.

И все же этот роман Уэллса справедливо претендует на то, чтобы стать одной из самых влиятельных книг XX века. Один его аспект поразил воображение кое-кого из читателей. «Будучи многоопытным ученым, – писал о романе журнал «Сайентифик америкэн», – он представляет свою атомную бомбу с такой определенностью и полнотой, что почти убеждает нас в ее существовании». Эта четкая и убедительная идея создания атомной бомбы вызвала резонанс. Постепенно она завоевала популярность у влиятельных людей. Одним из них был добрый друг Уэллса Уинстон Черчилль, который обычно перечитывал все романы Уэллса дважды. «Может ли бомба размером не больше апельсина обладать тайной мощью, способной разрушить целый квартал городской застройки? – вопрошал Черчилль в статье, опубликованной в «Пэлл-Мэлл газетт» в 1924 году и красноречиво озаглавленной «Должны ли мы все совершить самоубийство?». – Не говоря уж о том, чтобы сосредоточить в себе мощь тысячи тонн кордита и одним махом взорвать целый город?»

«Сбрасываю бомбу!» – выкрикнул Томас Фирби, и бомбардировщик В-29, который его капитан, полковник Пол Тиббетс, назвал «Энола Гэй» в честь своей матери, Энолы Гэй Тиббетс, резко накренился, чтобы увернуться от взрыва, а в это время в Хиросиме уже погибло 60 тысяч, или 80 тысяч, или 140 тысяч человек.

Говорят, умирающие люди, испытывавшие к своим родителям те же чувства, что и капитан «Энолы Гэй», блуждая, потерянные и слепые, по горящим руинам Хиросимы, в своей предсмертной агонии, снова и снова произносили одно и то же слово.

«Мама, – повторяли они, когда обугленная кожа длинными прядями, словно водоросли, спадала с их тел и голов. – Мама».

Прошлое тогда было другим, не таким, каким прошлое стало сейчас; оно было дальше, и его было труднее понять, оно быстрее исчезало, и о нем, по сравнению с сегодняшним днем, оставалось куда меньше сведений, оно существовало только в глубоко похороненных архивах, а иногда и вовсе отсутствовало. Люди умирали молодыми, и память с трудом могла заглянуть за грандиозные наслоения истории – Первую мировую войну, Великую депрессию, Вторую мировую войну. И все же прошлое было в большей степени настоящим. В День Анзак [118] те, кто сражался не за Австралию, а за Тасманию и Британскую империю во время англо-бурской войны, все еще участвовали в парадах. Перемены происходили медленно, и тогда можно было представить себе XIX век временем, мало чем отличавшимся от нынешнего. Потом еще недолго люди говорили о появлении электричества, о шоке, вызванном первым телефонным звонком, о песнях Эла Джолсона [119] и обсуждали чудной говор американцев.

Отец вспоминал, как появление электричества положило конец ужасным историям о привидениях.

Когда я умирал на Франклин-ривер [120] в возрасте двадцати одного года, все произошло именно так, как я всегда и предполагал. С тех пор все происходило как в диковинном сне. Я все острее представляю себе, как в последние мгновения своей жизни я проснусь в речном мраке, осознав, что никогда не покидал его и теперь иду ко дну и что единственный написанный мной роман – это моя жизнь. Возможно, это история о привидениях, а привидение – это я.

Я был потрясен смертью мамы и отца, потому что всего через несколько минут после кончины их лица перестали быть их лицами, и все же оставались их лицами. После пережитого мной в возрасте двадцати одного года я вернул себе лицо, выкрав его у смерти, но это было уже не мое лицо. Я видел тела и лица, которые были моими, но которыми мне не было позволено владеть, скорее это тело и это лицо принадлежали незнакомцу, как одежда с чужого плеча, одновременно слишком свободная и слишком тесная и к тому же воняющая. Но больше надеть мне было нечего, и мы продолжили свой путь – я и этот плохо сидящий на мне костюм, носящий мое имя.

Лишь много лет спустя после случившегося я начал понимать. То, что произошло, происходит до сих пор. Давным-давно я попытался описать эту историю в другом романе, моем первом. Хотя я и старался быть честным, это все равно продолжало происходить, а значит, я не был до конца честен. Тогда я не мог понять, а теперь понимаю: то, что произошло тогда, все еще происходит сейчас и никогда не прекратится, и писать об этом, да и вообще писать о чем угодно, не значит все свести к мнению о том, что произошло, как будто это уже произошло, а оно все еще происходит, все еще оставаясь неясным, загадочным, и то, о чем ты пишешь, увязает в глагольных временах, а жизнь – нет. Жизнь всегда происходит, происходила и будет происходить, и единственное произведение, которое может иметь хоть какую-то ценность, опровергает время, выпрыгивает из времени, плывет вместе с ним, летит вместе с ним и глубоко ныряет в него, ища ответ на один упрямый вопрос: кто продолжительнее любит?

Когда я писал свой первый роман, а писательство для меня было занятием, в котором я чувствовал себя весьма неуверенно, я как-то гулял по городу и столкнулась с М—, единственной знакомой мне писательницей, англичанкой средних лет. Хотя я называю ее «писательницей», М— была ученой дамой, у которой вышла лишь одна книжечка стихов размером не больше пачки сигарет.

Но мыслила она как писательница, верила в писательство и была очень добра к людям вроде меня, которые хотели стать писателями, но не имели за душой ничего столь же значительного, как сборник стихов размером не больше пачки сигарет.

М— была знатоком литературы: в 1950-х годах она училась в Кембридже, где познакомилась с Тедом Хьюзом и Сильвией Плат [121] . В Тасмании 1980-х годов это произвело на многих глубокое впечатление. Тед Хьюз и Сильвия Плат с таким же успехом могли быть графом Вронским и Анной Карениной. Мысль о том, что эта пара – реальные люди, заставляла трепетать всех, кто слушал рассказы М—. Она присутствовала на печально известной вечеринке, устроенной журналом «Сент-Ботолфс ревью», где Тед, как называла его М—, бросил свою тогдашнюю девушку ради Сильвии, как называла ее М—. Заплаканная девушка решила найти утешение у М—. Указав на новую пару, любовно ворковавшую в дальнем темном углу комнаты, она всхлипнула: «Тед сбежал с этой жуткой американкой».

«Не волнуйтесь», – ответила М—. – Это долго не продлится».

М— поинтересовалась у меня, чем я занимаюсь. Я сказал, что пишу роман. И на ее вопрос, о чем он, ответил. Ее взгляд, мечтательный и влажный, уткнулся в асфальт, словно в поисках потерянного кольца, и остался неподвижным. Наконец она со вздохом сказала: «Что ж, как говорят, в мире есть всего шесть сюжетов, и умирающий человек – один из них».

Она произнесла эти слова задумчиво, или, я бы сказал, как корова пережевывает свою жвачку, от которой ей бы лучше отказаться. Я поспешно добавил, что в романе есть и кое-что еще. Но я добавил это как-то неубедительно, возможно, потому что в тот момент и сам не был уверен в себе. Я не знал, что то, чем я жил раньше, живу и всегда буду жить, нечто настолько обыденное, что казалось скучным и недостойным литературы.

В первом сборничке М— есть несколько стихотворений, которые нравятся мне и по сей день. Нумерация страниц ее книжки, начинающаяся на странице 163 и заканчивающаяся на странице 192, остается загадкой, как будто это окончание какого-то крупного утраченного произведения. Или, может быть, это тоже стихотворение. Мы находим себя во фрагментах.

Ее книга стихов называется «Проделки памяти».

Мой первый роман не имел шумного приема. Но я все же отметился интервью в вечерней передаче о боксе на мельбурнском радио, потому что мой двоюродный брат, Артур Кемп по прозвищу Бешеный Пес, в конце 1960-х был известным в Мельбурне боксером. Бокс не фигурировал в моем первом романе, а романы, понятное дело, не фигурировали в вечерних передачах о боксе на мельбурнском радио. В том интервью я рассказал о встрече Артура с Мухаммедом Али, когда Али в 1972 году прилетел в Австралию и попросил о встрече с местными чернокожими. Его отвезли в парк Фицрой в Мельбурне, где Артур сидел под деревом и пил что-то с приятелями-аборигенами. Артур узнал великого боксера, который направился к ним в сопровождении целой толпы журналистов. Артур, пошатываясь, встал и пожал Али руку. «Ты не величайший, – сказал Артур. – Я величайший».