Чтение онлайн

– Вот именно, – сказал я, еле шевеля пересохшим языком. – Ты… мы друг для друга были как спасательные круги, и…

– Это не твои слова! Это долбаное притворство! Тебе необязательно это делать, нам необязательно вот так заканчивать.

Нина посмотрела на меня; я видел, что она хочет встать, хочет, чтобы я подошел к ней, но никто из нас не двинулся с места. Ее покрасневшие глаза начали наполняться слезами.

– Он садист. Как ты этого не видишь?

Я судорожно вздохнул; нужно было ответить, но что? Она ошибается насчет Джонатана, она расстроена, она в отчаянии. Он тяжелый человек, невероятно тяжелый, все это знают. Но в тот момент на сцене, заново переживая сцену с мамой, я почувствовал, как перешагнул незримую границу, спустился туда, где еще не бывал. Репетируя после, я уже не чувствовал, что слова, выходящие из моего рта, написаны четыре века назад: они были мои.

Не дождавшись ответа, Нина уронила голову на руки и разрыдалась. Мне так хотелось подойти, потянуться к ней, что пришлось сцепить руки за спиной. Я опустился на колени, где стоял, и попытался впитать этот образ, запомнить, как она сидела скрючившись и в отчаянии дергала себя за кудряшки. Глядя на нее, такую земную и уязвимую, я чувствовал, как превращаюсь в наблюдателя, в свидетеля великолепной актерской игры. Пришлось отвести взгляд, чтобы прогнать ощущение.

– Что, так и будешь молчать? – Она подняла на меня карие глаза, пылающие ненавистью. – Я-то думала, Гамлета невозможно заткнуть. – Низкий голос, сочащийся цинизмом двадцатилетних, зубы, красные от вина. – Ну и катись тогда в монастырь, гондон.

Она встала, прошла в ванную и захлопнула за собой дверь. Открыла оба крана, а может, и душ, но сквозь шум воды все равно пробивались рыдания. Несколько секунд я слушал, запоминая, как звучит то, что я сделал с любимым человеком. В груди сдавило, каждый вдох причинял боль, словно был последним.

На следующий день после репетиции я вернулся в сквот в Лаймхаусе. После обрушения потолка бывшие сожители переоборудовали заброшенный склад, и за двадцать восемь фунтов в неделю – деньги шли в общак, из которого оплачивалась коммуналка и еда, – я получил что-то вроде отдельной комнаты со стенами из гипсокартона, вместо того чтобы, как раньше, ютиться в общем помещении. Человек восемь-девять я знал еще с прошлых времен; главным у них был торчок-перформансист по имени Руди, который меня невзлюбил, потому что его девушка Лоз, с которой они то сходились, то расходились, положила на меня глаз. Помимо старой компании, с нами попеременно обитали еще от десяти до сорока человек: для кого-то наше обиталище было местом вписки, для кого-то – ночлежкой. Я не испытывал к ним ни любви, ни ненависти. Чем занимался я и кто я вообще такой, никого не интересовало. Я был просто телом, частью карусели персонажей, порой заслуживающих внимания, в основном непримечательных – именно таким я и хотел оставаться в их глазах. Стены сочились их отвращением к себе, и я пил его, как витамины. Кухня была эпицентром тусовки, так что я отказался от нормальной еды и питался сладостями, чипсами и пирожками. Вокруг постоянно валялись горы сигарет и табака; если становилось голодно, я курил.

В сквоте я начал разговаривать с Дастином. Настоящий Дастин был хорошим слушателем: мама, бывало, смотрела ему в глаза, и он не отворачивался – необычное дело для собаки. Череп ночевал со мной на стопке одежды, служившей мне подушкой. Я разговаривал с ним, рисовал себе прошлое, в котором мы с Йориком странствовали по просторам Эльсинора, представлял, как вытаскиваю его из трясины, а он предупреждает меня о засаде на опасном копенгагенском тракте. Я вглядывался в пустые глазницы, и из них на меня смотрели мамины глаза, стеклянные, как в последние дни, а иногда я слышал ее голос. В минуты просветления я, уставившись в пустоту, пытался заполнить ее сияющим даром любить, которым меня наделила Нина и который я швырнул в костер. Все это безупречно ложилось на финальные события пьесы.

Через пару недель такой жизни я снова начал заболевать. Я бродил по коридорам Церкви, разговаривая с черепом Дастина. Тело ослабло от сигаретной диеты и нехватки сна; я спотыкался и подволакивал ноги. Выглядел я скверно: желтушная кожа, потертое черное пальто, найденное в шкафу в подвале Церкви, и мои обходы, которым я посвящал свободное от репетиций время, начали вызывать острое беспокойство у педагогов и студентов.

Чувствовал я себя великолепно. У людей, которые режут себя, развивается зависимость так же, как после первой татуировки хочется еще одну. В ответ на боль вырабатываются эндорфины, но дело не только в этом: дело в экстазе, который достигается посредством осознанного саморазрушения. Уничтожение самого себя, священного храма своего тела, представлялось мне высшей формой раскрепощения. Слабость, усталость, голод, сознательное отстранение от Нины, от счастья, от окружающих – это был настоящий мятеж. Я начал считать себя кем-то вроде мученика, черпающего силы в религиозном рвении. Снова стать Адамом после спектакля, вернуться в мир компромисса и прозаических страданий, казалось немыслимым.

За три недели до начала показов, проходя мимо кабинета Агги, я с удивлением увидел через узкую стеклянную вставку на двери затылок Патрика. Убеждая себя, что во мне говорит паранойя Гамлета, я попытался убедить себя, что стал свидетелем невинной болтовни педагога и студента выпускного курса. Однако на следующее утро Джонатан не явился на репетицию к девяти. За все наши годы в Консерватории он ни разу не опаздывал. Закончив с разминкой, мы стали кружком и начали массировать друг другу плечи, чтобы отвлечься от растущей тревоги. Анна Т. пробормотала, что он, наверно, помер во сне, так всех поразило отсутствие Джонатана.

Двадцать минут спустя он как ни в чем не бывало вошел в зал в сопровождении Агги. Я шагнул навстречу, но Джонатан, словно не заметив, сел за стол вместе с директрисой. Я увидел, как она смотрит на Патрика – тот сидел в наушниках, закрыв глаза, – и почувствовал, как пол уходит из-под ног.

– Джонатан? – позвал я.

– Еще одно упражнение, – объявил он и открыл записную книжку на пустой странице.

Каждая мышца в лице Патрика напряглась; он открыл глаза, посмотрел на учителей, и те кивнули, предлагая ему начать.

Он поднялся на сцену, в его походке появилась юность, неискушенность. Я посмотрел на Агги и Джонатана. Джонатан был неподвижен, а вот директриса места себе не находила от радости, что ее любимчику дали еще один шанс. Пока Патрик сдвигал вместе стулья, подготавливая сцену, я чувствовал на себе косые взгляды одногруппников. Они радовались моему дискомфорту, предвкушали, как самодовольного выскочку, решившего, что он может играть главную роль, спустят с небес на землю.

Патрик сел на крайний из трех составленных в ряд стульев, изображающих диван. Открыл глаза, повернулся налево, вглубь сцены. Потрясенно уставился на свою ногу.

– Линда, ты чего? – спросил он с недоумением и сдавленно вздохнул, получив ответ.

– Это же мой… – Он засмеялся, нервно улыбнулся. – Конечно, ты мне нравишься. Но мы же в офисе моего отца.

Патрик подошел к краю сцены и сделал вид, что выглядывает в окно. Потом развернулся и изобразил, как Линда подходит к нему; его тело замерцало, и мы увидели, как она обвила его руками, как он втянул пупок, когда Линда снова схватила его за промежность. Патрик отпрянул, и мы почувствовали, как он оттолкнул Линду, после чего быстро вернулся к дивану.

– Я же еще в школе учусь, – сказал он.

В этот момент он проиграл. Лицо Джонатана не изменилось, но к тому времени я уже научился его читать. Патрик отступился от правды момента, чтобы пояснить для нас сюжет. Хотелось бы сказать, что, наблюдая, как секретарша отца втянула его в сексуальные отношения, когда ему было всего четырнадцать, я сочувствовал Патрику-ребенку, который так рано стал объектом чужого желания, и Патрику-взрослому, который отчаянно пытался вернуть себе заслуженную, по его мнению, роль, но это была бы ложь. Я хотел, чтобы этот момент поражения стал для него еще большей травмой, чем та, которой он воспользовался, чтобы затмить мою.

Джонатан не стал его останавливать, позволил доковылять до конца.

– Останься там, Патрик, – сказал Джонатан, снимая пиджак и вешая его на спинку стула.

Лицо Патрика вспыхнуло воодушевлением; он был готов к похвале, к лести, к признанию, что Джонатан ошибся и Гамлетом должен быть он.

– Действие первое, сцена третья, наставление Полония для Лаэрта.

Патрик переменился в лице. Бен поднялся, чтобы присоединиться к другу для репетиции сцены, в которой Гамлета не было. Джонатан встал перед нами и, задрав голову, посмотрел на трубы органа в дальней части нефа.