Чтение онлайн

– Вверх, не бросай, вверх, – сказала Нина.

Вокруг нее и девочки образовался пузырь. Шея Эбигейл напряглась, косички превратились в узловатые шрамы, пальцы-листочки зашелестели на ветерке.

– Тянись выше крон, – продолжала Нина. – Тебе нужно солнце. Это вопрос жизни и смерти, выживания, твоего предназначения.

Девочка закусила губу и встала на цыпочки. Она была невероятна.

– Умница, – сказала Нина.

Чары развеялись. Эбигейл вернулась на землю и уставилась на Нину как на ведьму.

– Почувствовала? – Нина опустилась перед ней на колени. – Как то, что ты сделала, повлияло на всех?

Эбигейл кивнула, глаза ее блуждали от осознания, что она умеет превращаться в дерево.

– Мисс, – позвал один из мальчиков, заметив меня в тени каштана за забором.

Нина повернулась, и наши глаза встретились. Кажется, она ничуть не удивилась.

– Мисс, позвать мистера Уокера?

– Не нужно, Ронит.

Она подошла к забору, и живот свело, как от голода. Ее стрижка стала короче, кудряшки подчеркивали сердцевидную форму лица. В голове замелькали тысячи моментов, что мы провели вместе.

– Привет, Адам, – сказала она. Ее голос был ниже, чем мне запомнилось, с хрипотцой. Гравий в сиропе.

– Мне понравилось твое дерево.

Я ожидал, что она разозлится, насторожится. Ожидал хоть какой-нибудь реакции.

– У меня после этого еще один урок, – сказала она. – На набережной есть три беседки, укрытия от ветра. Прямо по дороге, на повороте направо. Я подойду, как освобожусь.

На набережной я купил мороженого. Продавец узнал меня по «Кауарду». Сказал, что ему понравились эпизоды в Освенциме, а все остальное показалось неубедительным. Я ответил, что так считают многие, что людям не нравится, когда в классическом герое обнаруживаются изъяны. Потом я прогулялся по галечному пляжу Хита, небольшого городка к западу от Фолкстона. Ветер жалил, как укусы насекомых, так что скоро я устроился в ближайшем из трех укрытий и с трепещущим сердцем принялся ждать.

Я сказал Несс, что поеду. На ложь просто не осталось сил. Она попыталась убедить меня, что если «мерабелла» – это Нина, то это даже хорошо. Она не знает, что мы были в ту ночь в Церкви, так что встречаться с ней нет никакого смысла. Но почему-то я всегда считал, что Нине известно, что я был там в ночь смерти Патрика, все видел и ничего не сделал.

Несс вошла в Зал № 1 сразу после ухода Джонатана и увидела меня рядом с телом Патрика. Бросилась к сцене, но я, вслед за Джонатаном, сказал ей ни к чему не прикасаться.

– Я не знаю, – ответил я, когда она спросила, что произошло.

– Вы нашли его таким?

Я кивнул, не в силах выдавить из себя ложь, но зная, что не смогу объяснить правду. Она все стояла и смотрела на тело Патрика, а я не мог. Все ждал, что он откроет рот и спросит, почему я его не остановил, ведь мы оба понимали, что остановиться сам Патрик не мог, зная, что за упражнением наблюдает Джонатан, который всегда призывал нас нырнуть глубже. Несс начала плакать, размазывая подводку по лицу. Потом, заметив мой взгляд, вытерла слезы, поправила поплывший макияж салфеткой и постаралась успокоиться. Возможно, в тот момент она и решила для себя, что на эмоциях далеко не уедешь.

– Может, надо его снять? – спросил я.

Ванесса подняла голову, обдумывая мой вопрос.

– Давай-ка…

Она взяла меня под руку и повела прочь от сцены мимо свечей, оплывающих воском на неровности каменных плит, через вестибюль, в учительскую, где у окна, вглядываясь в непроглядную тьму Розового сада, стоял Джонатан.

Ванесса усадила меня на продавленный диван; я провалился в подушки. Она принялась мерить кабинет шагами, глаза бегали туда-сюда, словно надеялись найти решение на полках, среди документов. Думаю, в ту ночь я и превратился в зрителя во всем, кроме своего ремесла.

Несс хотела обратиться в полицию, вызвать скорую, поступить по совести ради родных Патрика. Думаю, Джонатан знал, что это игра, потому что все ее излияния оставлял без ответа, терпеливо дожидаясь, когда иссякнет этот поток соображений о том, как порядочным людям следует действовать в такой ситуации.

– Сядь с Адамом, пожалуйста, – сказал он, когда наступило затишье.

Она, словно только этого и ждала, с явным облегчением опустилась на диван, касаясь моей руки.

– Никто не ожидал, что такое случится, – сказал Джонатан. Он подошел к кухонному уголку, налил две кружки молока и, подогрев в микроволновке, поставил перед нами. – Давайте подумаем, – сказал он и вышел в коридор, оставив нас одних.

– Надо его снять, – сказал я, не двигаясь с места.

Ванесса потянулась за кружкой, отхлебнула теплого молока.

Пару минут спустя Джонатан вернулся.

– Письмо Патрика адресовано «матери», – сообщил он, стаскивая с рук кожаные перчатки.

Патрик писал, что больше не видит причин оставаться в этом мире. Ощущение, что он подвел отца, стало невыносимым. Он просил мать не оплакивать его, а верить, что ему больше не больно. Пересказав все это, Джонатан взглянул на меня. Мы оба знали, что писал не Патрик, а Гамлет, мы наблюдали за ним: его походка, язык тела, каждый жест – в них не было ничего от Патрика. Он играл роль. Но принимая во внимание, что рассказывала о его родителях Нина, это письмо снимало с нас все подозрения. Несс, видевшая нас рядом с телом, напротив, могла бы задаться самыми разными вопросами. Сколько времени прошло с момента смерти до нашего прихода? Она могла бы спросить про музыку, свечи, про то, почему сцена выглядела так, будто ее специально подготовили для упражнения, а не бросили неприбранной. Но она не стала.

Но больше всего я стыжусь другого. Я сидел на диване, утопая в тяжелых подушках, и мне хотелось говорить об одном: о том, как великолепно он играл в последние минуты жизни, и как мне хотелось бы увидеть Гамлета в исполнении этого человека, и что, если у меня еще появится шанс сыграть эту роль, я буду работать в сто раз усерднее, пойду еще дальше, чем прежде.

Джонатан сел напротив, потер веки пальцами, сложенными домиком.

– У нас есть возможность решить, хотим ли мы иметь к этому отношение, – сказал он. – Разумеется, меня беспокоит репутация школы, но сейчас это не главное. Будущее в ваших руках, и нельзя допустить, чтобы его у вас отняли.

Музыка в Зале № 1 остановилась, и наступила тишина. Но я все еще слышал поскрипывание. Дерево о дерево. Столбик балюстрады в пазу. Я посмотрел на Джонатана, на Ванессу – похоже, этот звук слышал я один.

Несс разглядывала черно-белые фотографии на стене у двери. Выпускники. Легенды. Гораздо моложе, чем знали их мы, но с решимостью, какую редко увидишь в студийных снимках актеров. Она перевела взгляд на меня, казалось, заглянула в самую душу, после чего встала.

– Я домой, – сказала она.

Джонатан закрыл глаза, опустил голову. Договор был заключен. Мне даже не пришлось ничего решать.

Джонатан поднялся, взял с вешалки шляпу, пальто, сумку. Сложил вместе ладони и указал на нас – раз, два. Несс открыла дверь учительской, я тоже встал, и мы вышли в коридор. Мерцание свечей, пробивающееся из-под дверей Зала № 1, манило меня, но Ванесса, уже шагающая к выходу, многозначительно кашлянула. Мы вместе вышли из Церкви и направились к дороге. Ванесса дала мне двадцатифунтовую банкноту и поймала себе такси. Проводив ее взглядом, я побрел на юг; через несколько минут рядом притормозило такси, и мне ничего не оставалось, как сесть в машину. Остаток ночи я лежал на матрасе в своем закутке на складе, и в ушах у меня стоял скрип дерева, навязчивый, как тиканье часов.