Чтение онлайн

– Они, строго говоря, будут папаши. Отцы то есть.

– Попомни мое слово. У них там такая переоценка ценностей происходит, мама дорогая….

Не Сигизмунд и не Казимир.

«Федот». Потому что не тот.

Мне трудно было б его узнать – я видел его всего дважды, и в первый раз – давным-давно, – при обстоятельствах довольно стыдных.

А время сильно его переменило. Он не состарился, а шагнул куда-то в сторону от обычной возрастной шкалы – туда, где количество прожитых лет отпечатывается иным, не рядовым человеческим способом. На первый взгляд Федоту можно было дать не больше сорока, и только потом подкрадывались прочие детали: тонкие мелкие лучики возле узковатых, почти азиатских, глаз, суховатая кожа запястья, жесткая старческая посадка головы, словно у обладателя ее в глотке застрял кривоватый штырь.

– Наташенька! – крикнул он, – Сделайте-ка нам чайку.

Тетка за стеклянной витриной кивнула, а скоро прозвенел звонок, в полуподвальное помещение студенческой столовой повалил забавный люд: вуз был театральный, дети (а на мой взгляд, эти тонкие румяные юноши, эти веселые девушки-матрешки были именно детьми) галдели, толкались – самовыражались, как могли.

Осень, новый учебный год, вспомнил я.

– Вы тут часто бываете? – спросил я Федота.

– Люблю творческую молодежь, – вид у него был ухватистый, и это подкупало.

Наташенька, бабища условно моих средних лет, принесла нам чаю, который обозвала «чаечком», молока, ставшего в ее коралловых устах «молочком», и две «ватрушечки» на блюдце.

– Давайте подождем, когда перемена закончится, – попросил я, – Шумно, диктофон ничего не возьмет.

– А давай не под запись, – он упорно говорил мне «ты», посверкивая глазами-запятыми.

– Чтобы вы потом засудили меня за клевету? – также озорно ответил я, параллельно спрашивая себя, зачем этот благовоспитанный господин ходит в затрапезную студенческую столовку – просто посмотреть или познакомиться?

Я с трудом представлял себе, как Федот преодолевает невидимую стенку, отделяющую молодых от прочих. Стар он, конечно, условно, но для молодежи стары все, кто немолод и неважно, как бы ни были хороши массажные салоны, как бы умелы ни были пластические хирурги, и как бы обильно ни тек на тренировках пот. Скорей всего, любитель творческой молодежи просто смотрит – он любуется, он напитывается молодой энергией, придумывая себе иллюзию, что и сам молодеет от такой близости.

– Вы где-то отдыхали недавно? – спросил я, принимаясь за ватрушку, – Хорошо выглядите.

В ответ он только причмокнул. Стал пить свой чай.

– Я тоже недавно отдыхал. Мы в Испанию ездили, – сказал я, а далее подумал, что лето прошло, что наступает осень и как-то особенно уместно видеть перед собой ухоженное лицо стареющего мужчины. «Люблюяпышноеприродыувяданьевбагрецидалеепотексту».

– В Барселону? – спросил он.

– Не совсем. Сначала туда, а дальше на юг.

– А я только в Барселоне зависаю.

Он «зависает», мысленно сделал я в слове нижнее подчеркивание. Немолодой господин «зависает». И где же он зависает, интересно?

Федот был не только моложав. Он еще и изо всех сил молодился и это было, пожалуй, некрасиво: тяжко и незачем «зависать» в таком возрасте. Из ухоженных «за пятьдесят» не вылепить «за тридцать» – жизнь не скульптор, она, скорее, пресс, утрамбовывающий все подряд во что попало.

Я улыбнулся. Он вопросительно прижмурился.

– Вспомнил тут, – пояснил я, – У меня сосед был. Генерал. Бравый такой вояка. Он, когда уходил на пенсию, снял штаны и выставил задницу из окна своего кабинета.

– Зачем?

– Так он обозначил начало новой жизни….

– И что?

Я решил умолчать, что после крикливого развода с женой Санин встречался с Зинкой, королевой гейских дискотек. Также, как и о том, что вскоре начисто исчез отставной генерал из поля зрения, как корова языком слизала – и даже певунья-трансвеститка ничего внятного о своем аманте сказать не могла. Где он сейчас? Что с ним? Пляшет ли в клубах в тесной маечке? Увешивается ли перстнями и бусиками?

«Зависает»?

– Ничего особенного, – сказал я, – В жизни всегда есть место подвигу.

Опять зазвенел звонок, столовая опустела – остались только мы трое: я, Федот и бабища Наташенька, с невозмутимой миной стоявшая за витриной. Интересно, куда Федот своих охранниц девал? Не ждут ли его две девы у входа в здание наподобие мраморных античных богинь?

– Начнем? – я нажал кнопку диктофона, – Вы счастливы?

Он похлопал рукой по столу:

– Выключи.

Я исполнил приказ.

– Мы про что говорить будем? – спросил он.

– Про то, как вы, будучи геем, умудряетесь еще и карьеру делать.

– Какое бл…, – он не договорил, – счастье….

– Я хочу выяснить, как вы умудряетесь усидеть на двух стульях. Быть у всех на виду и при этом ни в чем себе не отказывать.

– Нет, про счастье не будем, – распорядился он.

– Хорошо, – согласился я, – Не будем.

– А теперь давай. Жми.

Он говорил, а я больше слушал. Я мог бы даже обойтись без уточняющих вопросов: формулировки у Федота были звонкие, литые. Помечая в уме самые сочные фразы, я успевал думать и о совсем другом.

О том, например, что все мы в этом мире – я где-то читал – знакомы друг с другом через шестое рукопожатие. Все мы, в каком-то смысле, друг другу – сожители. Хотим того или нет, мы вынуждены делить общую жилплощадь, приживаться как-то, прилаживаться. Лучше бы по любви, или хотя бы по симпатии. Да, что там? Хватило б иногда и равнодушия – эмоции прекрасной, потому что равной нулю. Сколько крови удалось бы избежать, если б жили люди рядом, бок о бок, хотя бы с холодным носом.

Просто жили, просто не мешали б друг другу жить.

С Федотом были мы знакомы даже слишком – хотя снова столкнулись уже на другом поле, в другом качестве, много лет спустя.

«Мужичок с ноготком».

– …а я не принимаю на работу тех, кого не принимает моя душа, – сказал он, вдруг выломав стройный ряд своей речи диковинным коленцем.

– То есть вы гомофобов не берете, – уточнил я.

– Да, их, – главным для кокетливых мужчин словам на букву «г» он старомодно подбирал эвфемизмы, – Если человек глуп, то обычно во всем.

– То есть если он – открытый гомофоб, то непременно и дурак клинический. А если не дурак, то гниль свою в себе придержит, на всякий случай. Я вас правильно понял?