Чтение онлайн

А что потом?

Я понял: и «будь счастлива» он ей скажет, и «отпускаю», и красиво заломит руки, и не вылезет из носа его неуместная сопля, и не будет на лице его бурых пятен, не станет он, зацепившись за какое-то слово, повторять его снова и снова. Приличный, правильный – неестественный вплоть до последнего волоска в своей умеренно длинной черной челке. Полудохлый. Не зря я все время встречаюсь с ним в метро, в этом зеленоватом, призрачном, полумертвом свете.

– Поступай, как знаешь, – сказал я немного резковато.

– А я люблю, – произнес он, – Возьму и скажу: люблю, потому что имею право.

А она любит другого, мысленно возразил я, и имеет столько же прав.

– Слушай, мне пора. Мне еще увольняться сегодня, – я опять помахал руками, как крыльями, – Давай, в другой раз поговорим, хорошо? – я отступил, – Делай, что хочешь, твоя жизнь, тебе решать. М?

Отступил и он – темнеющий на глазах, по правде говоря, сейчас больше похожий на каменного истукана. Я б такого не полюбил. Нет в нем жизни. Права Манечка, жить с таким – не дышать, а ходить будто по музею. Так хорошо, так прелестно, прекрасно так, что хочется блевать.

– Если хочешь, – уже отворачиваясь, сказал я, – дай ей по морде. Она этого заслуживает, и сама это знает.

Он издал неопределенный звук, но узнавать его природу мне не хотелось. Я не ушел, а соскользнул – как соскальзывает капля воды по навощенной поверхности. И это чувство тоже было знакомо. Я чувствовал в теле приятную легкость – я свободен. Точнее – я освобожден. Совсем немного осталось.

Уволен.

Сергей Петрович Конев, главред экспертного журнала, человек вспыльчивый, импульсивный, исполнил мою просьбу немедленно.

– Что ж, – сказал он, – Не держу.

– До конца месяца я доработаю….

– Незачем, – он перевел взгляд с меня на экран своего компьютера, защелкал клавиатурой, – Всего доброго.

Я думал он будет кричать, как уже бывало. Или уговаривать, что тоже вполне в его репертуаре. Ледяного тона, внезапно отчужденного лица я не ожидал.

– Спасибо вам за терпение, – сказал я, мысленно договаривая, что незачем здесь человек, который статейки валяет без искры, а только по служебной необходимости, – До свидания!

Он кивнул, не глядя. Я ушел.

Увольнение – не развод, не разрыв, не расставание. Мы большую часть жизни проводим на работе, но сказать о ней можем куда меньше, чем о часах ночных, часах утренних и вечерних. И вот однажды мы изымаем себя из служебного пространства, а ничего не болит. Во всяком случае, не так, как бывает при расставаниях.

– И куда теперь? – спросил коллега, с которым я просидел рядом несколько лет, но сейчас, описывая эту сцену, ленюсь дать ему даже имя.

– Не знаю пока, – личных вещей у меня почти не было. Нужно было повыкидывать канцелярский хлам, удалить пару личных папок в компьютере и… все.

Все-таки на работе мы – не люди. Мы – ходячий список должностных обязанностей. Люди-функции, служебные и заменяемые. Разбираясь со своим барахлом на бывшем рабочем месте, я подумал, что мое место – у окна, чуть не самое лучшее во всем офисе – будет занято немедленно, я еще и на улицу выйти не успею, как начнутся споры – вон, как они все напряглись, будто спринтеры на старте.

– Финикеев! – окликнул я самого засаленного, – Об одном прошу. Пожалуйста, после мастурбации стульчак вытирать не забывай. Клозет служебный, не один ты им здесь пользуешься. Считай этой моим завещанием.

Теперь я точно мог убираться на все четыре стороны.

Уходя, я все не мог выкинуть из головы эту одну странность -она интересовала меня куда больше, чем испуг Финикеева и реготание бывших коллег. Сергей Петрович Конев, который все эти годы возился со мной, советовал и помогал, закрывал глаза на срывы и хвалил без нужды – он отпустил меня так, словно нанял вчера и случайно.

И такое я будто тоже однажды уже проживал. Когда? Почему?

Для чего?

Любовь, конечно, но такая, что впору бежать за полицией.

– …считаю, надо выпить за нее, за женщину, за подлинную, тэк-с, королеву, которая… которую…, – стоя с рюмкой водки в чугунной руке, Суржик хотел привлечь всеобщее внимание: мужчина бултыхался в словах, да и мысли его, уже размягченные спиртным, наверняка напоминали кашу, – она такая, что ее, тэк-с, такую…, – он говорил и, не находя должного отклика, все больше становился похож на хищника – странно вытягивалось его лицо.

Человек по фамилии «Суржик» – сегодня в фиолетовых кедах и синем пятнистом пиджаке, перешитом будто из спецовки сварщика, -хотел рассказать о своих чувствах, а лицом сильно напоминал волка.

Мы с приличной поспешностью отошли.

– Они поругались, – объяснил вполголоса Марк, – Суржик Масе самовыражаться не дает, и она теперь ему ребеллирует, – Марк выпучил глаза в сторону блестящей пары, которая шествовала в толпе, но была не способна с нею слиться: снегурочка Мася с лиловой сумочкой в холеной ручке прогуливалась вместе с лощеным кавказцем Ашотом.

Блондинка и брюнет. Выразительные невыразимо.

– Она, короче, теперь шляется с кем попало, – резюмировала толстуха Манечка, скрипнув своим тесным желто-зеленым синтетическим платьем, в котором сильно напоминала обожравшегося питона.

– Ашотик не кто попало, – поправил ее Марк.

– Я лучше знаю, – сказала Манечка, которой, стоит напомнить, знойный кавказец до последнего времени приходился потенциальным мужем.

Он звал толстуху замуж, а она ушла к снусмумрику Голенищеву.

– А что? Весело, – сказал я, предчувствуя аттракцион, – С одной стороны Мася, отороченная кавказской роскошью, с другой стороны пьяный Суржик. Вы «скорую помощь», надеюсь, уже вызвали?

– Нет, – сказал Марк, который был одним из распорядителей этого праздненства, – Только закон и порядок. Не видишь, вон, Боба стоит.

– Не вижу, – сказал я.

Я не хотел его видеть.

– Боба сказал, чтобы мы не беспокоились. Он посмотрит. Так он сказал.

Марк отходчив, он не помнит зла. Я так не умею.