Чтение онлайн

– Примерно так.

– Интересно, – я подобрался, – а как вы гомофобов распознаете?

– Просто спрашиваю с кем живет.

– О чем вы спрашиваете? – удивленно уточнил я, – О сексуальных предпочтениях кандидата?

– Да, бывает, – замерли глазки-запятые, – Люди должны разделять мою философию жизни.

– И в чем же она заключается?

– Не врать, например. Все прощаю, кроме лжи.

Я задумался.

– Да, – сказал затем, – Хорошая философия. Только если бы мне стали задавать на собеседовании такие вопросы, то я встал бы и ушел.

– А я тебя и не взял бы, – оскалился он белыми зубами.

– Вот, вы – умный человек, – произнес я неожиданно для себя самого, – Если у вас на глазах кого-нибудь обманывают. Ну, в личном смысле. Банальная, в общем, измена. То как правильней поступить? Рассказать ему об обмане или пусть не знает ничего?

– Он твой друг? – внимательно посмотрел на меня Федот.

– Нет. Просто хороший парень.

Он сделал несколько медленных глотков из своей кружки.

– Лучше не дергаться. Сам все узнает, когда придет срок.

– А если не узнает?

– Тем лучше для него, – он опять оскалился, – Если ты намекаешь, зачем я жене признался – так мне кое-кто помог.

Я не захотел уточнять, кто этот «кое-кто», но пятна красные по лицу поползли.

Вот в чем дело.

Давным-давно, лет десять тому назад, нас с Кирычем в гости позвала его начальница (тогда еще не бывшая). У нее был большой дом, а в доме том – оранжерея, а в оранжерее – удобная лавочка, где я, утомившись, хотел спрятаться от толпы, а вместо этого выставил себя на всеобщее оборзение: захмелевший муж начальницы рассказал мне, что проходит по тому же ведомству, что и я, стал водить по моему плечу полированным своим ноготком. Супруга его вышла, чтобы показать гостям тропические дерева, не вовремя вышла; получилось некрасиво.

В нашей семейной хронике муж начальницы получил прозвище «мужичок с ноготком».

А теперь, вот, «Федот».

– И нельзя было промолчать? – спросил я, – Сделать вид….

– Она – мой лучший друг, – сказал Федот, – А с друзьями так не поступают.

– Но еще она женщина.

– Она – умная женщина. Представь, мы женились по любви. С собой-то я уже позже разобрался.

Как все интересно бывает! Вот, живет тот Федот. Женится по любви, дом заводит. Строит совместную жизнь – а тут хрясь! – такая подлянка судьбы.

– И в каких вы сейчас отношениях?

– Говорю же, мы друзья. У нас взрослая дочь.

– А дочь знает?

– Спросит – скажу.

– А она не спрашивает?

Он улыбнулся:

– Она хочет в Англии учиться, а кто ж ей учебу оплачивать будет? Деньги, – великое дело. Есть они – и все окей.

Я выключил диктофон и, понажимав на нужные кнопки, стер без следа, наверное, самый сенсационный диалог в своей журналистской практике.

С меня хватит.

Федот не врал нагло, как иные, не вихлялся, привирая, как некоторые, и, чувствуя странную в чужом человеке откровенность, мне все меньше хотелось о нем рассказывать.

История Федота не годилась для статьи. Его история годилась, например, для повести – о том, что свободным можно быть и в несвободной стране, о том, что свободу не дают и не дарят, не приобретают и не получают по наследству.

– Все окей, – сказал он, подытоживая свою речь, давая понять, что все более, чем просто «окей».

В его словах мне почудилось что-то вроде решимости камикадзе (или азиатские глаза виноваты?): он должен бы понимать, что, выставив из окна кабинета свой голый зад, может рассчитывать на отставку, на право носить бусики не только по выходным….

Но не будет ли мне потом стыдно (а у стыда длинное эхо), когда весть разнесут, приумножат, приврут, изгваздают, как сплошь и рядом случается в наши интернет-времена? Не будет ли многие годы позже преследовать меня этот морок: приличного господина немолодых ухоженных лет со свистом и улюлюканьем вымазывает в дегте и перьях?….

– Знаете, что, – убирая диктофон в сумку, сказал я, – Не буду я про вас ничего писать. Извините.

– То есть как это? – он опешил.

– Вы хотите высказаться. Это видно. Так сделайте это сами. Без посредников. Блог себе заведите. Пройфайл в фейсбуке. Зачем вам посредники? Зачем вам – я?

– Это что ж, я что ль о встрече просил? – он чуть придвинулся к столу, закрывая от меня свет.

Я лишь руками развел.

– Извините. Ничего хорошего из нашего разговора не выйдет.

Чай мы выпили, ватрушки съели. Он молчал и я молчал.

– Слушай-ка, – произнес он медленно, – а если я твоему начальству позвоню….

– Валяйте-звоните. Только прошу, соврите что-нибудь пострашней: что дебоширил, оскорблял, домогался, в конце-концов.

Он рассмеялся на удивление молодо. Загоготал даже – бабища Наташенька посмотрела на него с одобрением.

– Домогался? Зачем?!

– Чтобы уволили, наконец, – сказал я начистоту, – А то знаете, как надоело. Занимаюсь черт знает чем. Сколько можно?

Права толстуха Манечка, бросившая нелюбимого красавца ради бухалтера, скучного и любимого – жить лучше так, как душа велит.

– Богема, – Федот щелкнул ноготком по пустой чашке.

В его голосе я расслышал завистливые нотки.

Что-то изменилось, а что-то осталось прежним. Он называл меня «богемой» и при нашей первой встрече много-много лет тому назад. И только теперь я понял, что он имеет ввиду.

Он хочет быть свободным, а легкость, с которой я могу сорваться с насиженного места, якобы указывает, что я свободней, чем он.

Надо же, умный-умный, а такой дурак. Не понимает Федот, что безответственность это, а не свобода.

Не прав тот Федот: свободу не дают, ее зарабатывают, каждый день и час работая над собой, каждый день и час спрашивая себя, а правильно ли живу, а хорошо ли поступаю….

Федот свою свободу заработал, у него все «окей», а я все время бегу куда-то. Убегаю.

– Ну, давай, – потребовал он, хлопнув ладонью по столу.

– Что?

– Домогайся… – он улыбнулся, делая вид, что пошутил, но глаза его словно покрылись маслом, – Сколько времени потеряли.

Ах, старый ты хрыч – я едва в ладоши не захлопал.

Так и сошелся последний паззл в этой истории. Сюда, к студентам, Федот приходит не только ради «посмотреть», он – из охотников. В вечном поиске, вечно на взводе. И не дает ему покоя давний незакрытый гештальт: тогда, в оранжерее, этот рыжий сукин сын, ничего из себя особенного, посмел оттолкнуть его – Его.