Чтение онлайн

Она выпрямилась, разгладила несуществующие складки на юбке и бросила на Спартака последний, победоносный взгляд.

— Пойду собираться. Мужчины всегда слишком долго возятся с багажом.

Развернувшись на каблуках, принцесса стремительно покинула зал. Тяжелые двери захлопнулись за ней с глухим стуком.

Улыбка Дейотара медленно сползла с лица, обнажив глубокую, затаенную тревогу. Царь тяжело вздохнул, его плечи поникли. Он повернулся к Спартаку и посмотрел ему прямо в глаза взглядом, в котором не было ни капли прежнего веселья.

— Ну, ты понял, — тихо произнес галат. — Она поедет, и я не могу посадить ее на цепь. Присмотри там за ней, брат. Отведи от нее беду, если потребуется. Я… я полностью на тебя полагаюсь.

Спартак ответил таким же долгим, тяжелым взглядом. Политика политикой, но клятвы, данные старым друзьям, в его мире значили больше, чем все золото Азии.

— Да, — коротко, как удар меча, ответил фракиец. — Ты всегда можешь на меня положиться. Я не подведу, Дейотар. Ни один волос не упадет с ее головы.

Царь благодарно кивнул, и напряжение, сковывавшее его последние минуты, заметно спало. Он с силой хлопнул ладонью по дубовой столешнице, возвращаясь к своему привычному, громогласному амплуа.

— Вот и славно! Слово волка. Ладно, те же подарки и шелка мы еще пару дней собирать будем, так что время терпит. Эй, бездельники! — рявкнул он в сторону темного коридора, где пряталась прислуга. — Хватит жаться по углам! Накрывайте на стол! Завтракать пора, во имя Тараниса!!! Мяса и пива!

Тяжелый, густой аромат мирры и разгоряченных тел наполнял царскую опочивальню. В полумраке, разорванном лишь неровным светом масляных светильников, царила истомная тишина, нарушаемая лишь размеренным дыханием.

Гай Юлий Цезарь лежал на спине, закинув руки за голову, и равнодушно смотрел на искусно расписанный потолок. На его гладкой, бледной груди покоилась крупная голова владыки Вифинии. Никомед, растерявший всю свою дневную монаршую спесь, сейчас походил на разомлевшего, сытого льва. Его широкая ладонь нежно скользила по ребрам римлянина, пальцы ласково перебирали короткие темные волосы Цезаря. В этих прикосновениях было столько собачьей преданности, что она могла бы показаться жалкой, если бы не исходила от человека, способного одним словом снести голову любому в этом городе.

— У нас в Азии царям дозволено многое, — мечтательно, с ноткой затаенной грусти проворчал Никомед, не прекращая своих ласк. — Наши законы стары и гибки. Если бы я захотел, жрецы без единого слова упрека позволили бы мне взять в жены хоть собственную родную сестру, как это делают Митридаты в Понте или Птолемеи в Египте. Но почему… почему я не могу взять в жены тебя, Гай? Клянусь богами, это вопиющая несправедливость.

Цезарь медленно перевел взгляд на царя. На его тонких губах заиграла легкая, ироничная улыбка, в которой скользила сталь.

— Ты, должно быть, оговорился, мой царственный друг, — спокойно и веско произнес римлянин. — Ты хотел сказать: почему ты не можешь стать моей женой?

Никомед замер на секунду, осмысливая дерзость сказанного, а затем его грудь сотряслась от искреннего, глубокого смеха. Он совершенно не обиделся.

— Да поглотят меня тени! Ну, или так! — весело согласился восточный деспот, приподнимаясь и целуя Цезаря в ключицу. — Пусть так. Я бы отдал половину казны за один этот титул.

Цезарь не ответил, вновь устремив взгляд в потолок. Его расчетливый, холодный ум был далек от романтических грез. Он думал о причудливых путях, которыми ведут его Мойры. Гай Юлий всегда знал, что ради высшей власти ему придется идти по головам — и, если потребуется, пробиваться наверх через чужие постели. Собственно, ему уже приходилось использовать свое обаяние как оружие на Форуме, закрывая глаза на многое, несмотря на искреннюю любовь к оставленной в Риме жене, Корнелии. Но он, конечно, не предполагал, что это примет такие формы.

«Впрочем, — прагматично рассудил про себя будущий диктатор, — могло быть и хуже».

Никомед, несмотря на свои годы, был в отличной форме — крупный, сильный мужчина, от которого пахло дорогим парфюмом, а не гниющими зубами, как от многих римских сенаторов. А главное — вифинский владыка был влюблен в него до одури, до потери рассудка, и ради одного благосклонного взгляда Цезаря был готов бросить к его ногам всю Азию.

— Мне становится скучно, Никомед, — внезапно нарушил тишину Цезарь, переводя разговор в иное русло. — Эти стены давят на меня. Слишком много шелка, слишком много вина. Разумеется, за пределами этой постели.

Никомед тут же приподнялся на локте, в его глазах вспыхнула тревога.

— Для тебя — что угодно, Гай! — горячо заверил он. — Только скажи. Чего ты хочешь? Охоту на львов? Пир на кораблях? Новых музыкантов?

— Покажи мне свою армию, — сухо ответил Цезарь, и в его глазах загорелся тот самый хищный огонь, который так пугал и одновременно притягивал царя. — Я все-таки римлянин. Патриций. А значит — воин. Мне не помешает хорошая военная разминка, чтобы кровь не застоялась в жилах. Смотр войск, полевые маневры, тактические игры… Я хочу видеть сталь, а не золото.

Лицо Никомеда просветлело.

— Отличная идея! — воодушевленно воскликнул он. — Клянусь Гераклом, мне и самому не помешает поразмять кости… за пределами постели, ха-ха! Завтра же с утра я соберу своих стратегов, мы выведем войска на равнину за городом и устроим такие маневры, что земля содрогнется! Но…

Голос царя вновь стал хриплым, а рука скользнула по животу Цезаря вниз.

— До утра еще далеко, Гай…

— Да, — эхом отозвался Цезарь, властно перехватывая запястье царя и рывком притягивая его к себе. — До утра еще очень далеко…

* * * * *

Несколько дней спустя широкая равнина за стенами Никомедии превратилась в кипящий котел из пыли, меди и конского ржания.

Цезарь и Никомед наблюдали за маневрами с невысокого холма, сидя верхом на породистых арабских скакунах. Чтобы не мозолить глаза аборигенам и не вызывать лишних пересудов своим римским видом, Цезарь облачился в подаренные царем доспехи: легкую, изящно чеканенную вифинскую кирасу из посеребренной бронзы и пурпурный плащ. Никомед же выехал в поле в поистине ослепительной царской паноплии — золотые рельефы на его панцире изображали подвиги богов, а шлем венчал пышный плюмаж из страусиных перьев. Царь смеялся, отдавал приказы стратегам и выглядел помолодевшим лет на десять.

«Интересно, — с тонкой внутренней иронией подумал Цезарь, глядя на разрумянившегося владыку, — это он от военных игр так расцвел, или от того, что мы вытворяли сегодня на рассвете?»

Впрочем, ирония быстро уступила место холодному профессиональному расчету. Римлянин внимательно изучал разворачивающееся перед ним действо. Вифинская армия была классическим осколком империи Александра. По равнине, поднимая тучи сухой земли, тяжело шагали коробки фалангитов, ощетинившиеся длинными сариссами. На флангах, подобно стаям ос, роились легковооруженные пельтасты с дротиками и пращники из горных племен Галатии. А в центре, сминая воображаемого противника, неслась тяжелая кавалерия — катафракты в чешуйчатой броне, чья атака походила на удар молота о наковальню.