Чтение онлайн

Пока Спартак просчитывал варианты, Адобогиона мягко, но уверенно отодвинула его коня в сторону и выступила вперед. Она стояла в колеснице прямо, с истинно царственным достоинством, и голос ее звучал спокойно и чисто:

— Мы прибыли с мирным посольством от Дейотара, тетрарха Галатии и царя толистобогиев. Мы везем дары и слова дружбы великому царю Митридату.

Незнакомец в овечьем тулупе пристально посмотрел на девушку. Его глаза — пронзительные, темные, горевшие странным, почти безумным огнем интеллекта — скользнули по ее лицу. Вдруг его обветренные губы растянулись в широкой, хищной улыбке.

— А, принцесса Адобогиона! — внезапно произнес он на чистейшем галатском диалекте, без малейшего акцента. — Теперь я узнаю тебя. Когда я видел тебя в Гордионе в прошлый раз, ты была совсем ребенком, путающимся под ногами у взрослых. Ты выросла и стала красивее, чем я мог себе представить. Ну что ж… Добро пожаловать в Амасию, дочь Галатии. Увидимся позже.

Он небрежно дернул поводья, развернул своего бесценного коня и, не оглядываясь, поскакал прочь по дороге. Его сверкающая серебром свита безмолвными призраками устремилась следом, мгновенно скрывшись за поворотом и оставив после себя лишь оседающую пыль.

Адобогиона медленно выдохнула, ее пальцы, сжимавшие поручень колесницы, побелели от напряжения.

Спартак убрал руку с рукояти меча. По спине фракийца пробежал неприятный холодок. В этот момент разрозненные слухи сложились в единую картину. Он вспомнил рассказы о безумной паранойе владыки Востока, о его привычке годами скитаться по горам в обличье пастуха, изучая яды, тайные тропы и испытывая верность своих подданных; и конечно о том, что он свободно говорит на двух или даже трех десятках языков подвластных ему или соседних народов.

Этот наглый оборванец не был разбойником. Спартак только что лицом к лицу столкнулся с царем Понта, Боспора и Колхиды, повелителем Малой Азии и новым воплощением Александра — Митридатом Шестым Эвпатором.

С одним из самых непредсказуемых, опасных и ненавистных врагов Римской Республики.

Глухая ночь укрыла побережье Пропонтиды тяжелым бархатом, когда Гай Юлий Цезарь, закутавшись в темный неприметный плащ, выскользнул через потайную калитку вифинского дворца. Он оставил коня в роще и пешком, путая следы, как учил его опыт римских улиц, спустился в Астак — пыльный рыбацкий городок по соседству со столицей. В прокуренной задней комнате дешевой таверны, пропахшей кислой рыбой и дешевым вином, его ждал человек. Это был Гай Матий, друг юности и надежный клиент его семьи, прибывший из Рима на торговом судне под видом торговца оливковым маслом.

Матий выглядел изможденным, но его глаза лихорадочно блестели. После коротких, крепких объятий и передачи запечатанных писем от семьи, он выложил главную новость, от которой у Цезаря похолодела кровь. Луций Корнелий Сулла, всемогущий диктатор, чье имя заставляло сенаторов мочиться в тоги, демонстративно сложил с себя полномочия. Он распустил ликторов, отказался от абсолютной власти и удалился в свое поместье выращивать капусту. Репрессии и проскрипции прекратились.

— Но не вздумай возвращаться в Город, Гай, — глухо предупредил Матий, сжимая кубок. — Никто толком не понимает, что задумал этот старый паук. В Риме тишина, но это тишина перед землетрясением. Сулла не из тех, кто отпускает горло жертвы просто так. Оставайся в Азии. Пережди.

Цезарь лишь молча кивнул. У него не было иллюзий на счет Суллы. Он передал другу ответные послания для своей жены Корнелии и матери, бросил на стол горсть серебра для трактирщика и, растворившись в ночной мгле, поскакал обратно к Никомедии.

Первые лучи бледного рассвета застали его в нескольких милях от столицы. Воздух был зябким, а над узкой, быстрой речушкой, петляющей среди зарослей плакучих ив, стлался густой молочный туман. Почувствовав, как от бессонной ночи ломит виски, Цезарь спешился, привязал коня к дереву и спустился к воде, чтобы освежить лицо.

Внезапно сквозь журчание течения он уловил иной звук. Плеск воды. Кто-то тяжело, с наслаждением фыркал.

Инстинктивно положив ладонь на эфес спрятанного под плащом меча, римлянин бесшумно раздвинул влажные ветви кустарника.

В неглубокой заводи купалась молодая женщина. С точки зрения пресыщенного столичного патриция, в ней не было ничего особенного. Обычная местная крестьянка. Ее ноги были толстоватыми, спина широкой, руки загрубели от тяжелой работы в поле или у жерновов, а мокрые темные волосы висели неряшливыми прядями. Вблизи она вряд ли оказалась бы красавицей.

«А кого ты рассчитывал здесь увидеть, Гай? — мысленно усмехнулся Цезарь. — Речную нимфу из поэм Тита Лукреция? Наяду с алебастровой кожей?»

Однако он не спешил уходить. Он продолжал смотреть, как она с силой трет мокрую, загорелую до бронзового блеска кожу. В ее крепко сбитом теле, в тяжелых, полных грудях и крутых бедрах чувствовалась невероятная, первобытная витальность. Она была живой, горячей, пахнущей речной водой и землей. И, глядя на эту грубую, земную плоть, Цезарь внезапно почувствовал, как внизу живота просыпается тяжелый, властный пульс.

Он вдруг осознал пугающую вещь: затерявшись в шелках Никомеда, в этих извращенных, пропитанных миррой дворцовых играх доминирования, он начал забывать, как пахнет женщина. А будущий властелин мира не имеет права забывать о том, что представляет из себя добрая половина его будущих подданных. Отрываться от земли было опасно. Ему нужно было это заземление.

Цезарь отпустил ветки и открыто шагнул на галечный берег.

Девушка ахнула, инстинктивно приседая в воду по плечи и испуганно прикрывая грудь руками. Ее глаза, похожие на спелые маслины, расширились от ужаса — одинокий всадник с мечом в этих краях редко приносил радость.

— Не бойся, — спокойно, властным, но мягким голосом произнес Цезарь на местном диалекте греческого. Он не стал играть в романтику. Он достал из-под плаща увесистый кожаный кошель и потряс им. Серебро призывно звякнуло. — Если возляжешь со мной на этом песке, я щедро заплачу тебе.

Она затравленно молчала.

— Я не трону тебя пальцем против твоей воли, — добавил римлянин, и в его голосе прозвучала холодная патрицианская гордость. Он был выше того, чтобы брать силой рабыню или крестьянку в придорожной грязи. — Скажи «нет», и я просто повернусь, сяду на коня и уеду.

Девушка колебалась. Она дрожала то ли от утреннего холода, то ли от страха, но ее взгляд цепко ощупал незнакомца. Она увидела точеное, породистое лицо, чистую кожу, пронзительные темные глаза и осанку господина. А затем она медленно, словно не веря самой себе, кивнула и начала выходить из воды. Капли скатывались по ее крепким, тяжелым бедрам. Вблизи, несмотря на грубость черт, она показалась Цезарю еще более притягательной в своей первобытной простоте.

Чтобы не спугнуть ее и растянуть удовольствие, Цезарь раздевался медленно. Он отбросил плащ, расстегнул пояс с мечом, стянул тунику, оставшись абсолютно обнаженным. Девушка сглотнула, глядя на его мускулистое, покрытое шрамами, но ухоженное тело воина.