Чтение онлайн

Лицо его было бесстрастно. Он лишь принял это к сведению.

– Господа, право же, давайте покончим миром, – канючил инженер путей сообщения.

Никто ему не ответил.

– Какое оружие и где место поединка? – спросил Бреннер.

– У меня револьвер. Можем стрелять по очереди, по жребию, – сказал я.

– У меня тоже есть револьвер, – буркнул Манцев.

– Тем лучше, – сказал я.

– Господа, ну ей-богу, давайте разойдемся. Оно того не стоит, – ныл инженер-путеец.

– Что того не стоит? Честь Государыни не стоит? – переспросил тихо Бреннер. Инженер-путеец сразу пошел на попятный.

– Да нет, же, я не то хотел сказать. Конечно, Государыня – это святое! Да скажите же им, Василий Кузьмич, что Государыня – святое, и дело с концом! – обратился он к Манцеву.

– Молчать! – сказал Бреннер, не повышая голоса.

Как-то незаметно он взял на себя руководство, и спросил по-хозяйски:

– Так куда мы все-таки идем?

– Найдем какой-нибудь пустырь… – сказал я, неуверенно, поскольку понятия не имел, где в центре Петрограда пустырь.

– А давайте-ка свернем сюда. Я знаю тут подходящее место, – сказал Бреннер и, не дожидаясь ничьих суждений на этот счет, вошел в ближайшую подворотню.

Мы оказались в темном проходном дворе. Внезапно Бреннер остановился и с разворота ударил Манцева в лицо. Тот упал. Это было неожиданно.

– Эй! – инженер-путеец было дернулся в сторону Бреннера, но тот выхватил револьвер.

– Назад!

И снова ударил пытавшегося встать Манцева, на этот раз – рукояткой револьвера. Тот повалился на землю мешком.

– Что вы делаете!? – закричал я.

Но Бреннер не обратил на меня внимания и несколько раз пнул стонущего на земле Манцева. Мы с инженером-путейцем не смели вмешаться, да и не было у меня особого желания. Бреннер нагнулся над Манцевым, обыскал, вытащил его револьвер из кармана, вытряхнул патроны из барабана на землю и тут же бросил револьвер. Затем схватил Манцева за ворот и приставил ему свой револьвер ко лбу.

– А теперь, скотина, проси прощения за Государыню Императрицу!

– Простите, простите! – забормотал Манцев.

– И ты проси прощения! – рявкнул Бреннер на инженера-путейца.

– Конечно, я очень извиняюсь!

– Хамы! Быдло! – сказал Бреннер и отбросил от себя Манцева.

– Идемте, мичман! – он пошел со двора и я – за ним.

Я опомнился, уже на улице.

– Но это… это же! Разве так можно?

– Очнитесь, мичман! Вы в самом деле хотели стреляться с этой скотиной по всем правилам!?

Он шагал впереди, подняв воротник шинели. Я едва успевал за ним.

– Но это же бесчестно!

– Вы, простите, дурак? Не видите, что творится вокруг? Так и ходите по улицам в поисках дурной пули?

Вскоре мы сидели в другом трактире. Я рассказал о себе, о своей службе на Корабле, о фронте. Бреннера особенно заинтересовала моя служба на Императорской яхте. Он подробно расспрашивал обо всем; так подробно, что мне показалось, будто он меня проверяет. Скорее всего, так оно и было. О себе он сообщил только, что служил в полковой разведке на Юго-Западном фронте. Он накормил меня, ведь я так и не успел толком поесть; предложил водки, но я отказался. Он молча опрокинул пару стопок, а налив третью, вдруг спросил:

– Так вы любите Государыню?

– Люблю, – сказал я.

– А Государя?

– И Государя! Я их всех люблю – все Августейшее Семейство. Когда я служил на Корабле, то есть на «Штандарте», я… Это было счастливейшее время моей жизни. Но дело даже не в этом. Просто я не понимаю России без Государя. И все это свинство, которое теперь, я ненавижу, ненавижу…

– Да. Это вы хорошо сказали – все это свинство. Точнее и выразить невозможно.

Бреннер все еще держал стопку и смотрел на меня.

– Господин капитан, а вы любите Государя? – спросил я.

– Люблю, – ответил он твердо, не отводя взгляда, и опрокинул рюмку.

– Скажите мне честно, – сказал Бреннер, выждав, пока водка пройдет все этапы пути, – в кого из Царевен вы были влюблены?

Я смутился.

– Влюблен? Ну что вы… Я люблю их всех, я же говорил, но это другое…

Бреннер кивнул. Мы сидели молча среди кабацких пьяных воплей и споров. Мне не хотелось расставаться с этим человеком – в этом вселенском кровавом бедламе от него исходила сила и уверенность.

– Идемте со мной, – сказал Бреннер, – если хотите посвятить себя благому делу.

– Какому?

– Там увидите. Это достойное дело, дело чести.

Через полчаса мы оказались на Лиговке в подвале, заполненном бывшими офицерами.

Председательствовал серый френч без шеи с седыми усами. Погон на нем не было, но как-то самой собой угадывалось, что он полковник. Офицеры и некоторые штатские – всего с полсотни человек – часто перебивали председателя и выступали с мест. Речь на этом тайном собрании шла ни много, ни мало – об освобождении Императора и Семьи из заключения в Тобольске. Полковник начал сразу с предложения создать кассу для сбора средств на подготовку операции. На что несколько голосов тут же возразили, что пока нет организации, не выбрано руководство, и нет никакого внятного плана действий, говорить о сборе средств просто странно. К тому же, как предполагается эти средства собирать? Ходить по улицам с кружкой, пока не загребут чекисты? Грабить банки, национализированные большевиками? Все кричали и перебивали друг друга. Бреннер в прениях не участвовал, только зыркал глазами вокруг и прошипел мне в бешенстве, что если бы он знал, что это будет за балаган, то ни за что не пришел бы сюда. Действительно, это больше походило на заседание клуба охотников-любителей, чем на совещание тайной организации.