Чтение онлайн

– Кюнт, – сказал начальник тюрьмы, и в его тоне чувствовалось больше огорчения, чем гнева, – ты же помнишь, что я сказал тебе в марте, за три дня до того, как надругались над этими облатками?

– Да, сэр, – ответил я.

– Тогда я сказал тебе, – продолжал Гадмор, будто не слыша меня, – что если подобное повторится, а у тебя не будет надёжного алиби или другого убедительного объяснения, то я лишу тебя всех привилегий до тех пор, пока это не случится снова. Потому что это единственный способ доказать твою невиновность.

– Да, сэр, – сказал я, ощущая, как словно съёживаюсь и уменьшаюсь в размерах.

Лишение привилегий. Я всегда помнил, что такая возможность висит надо мной дамокловым мечом, но изо всех сил старался выкинуть эту угрозу из головы. Я не стал предпринимать никаких действий, чтобы выяснить – кто на самом деле оставляет послания, а теперь было уже поздно. Лишение привилегий. На неопределённое время.

Это худшее, что могло случиться. Меня лишали спортзала, туннеля, Мариан, всего внешнего мира – и невозможно было сказать, на какой срок. Сколько пройдёт до следующей записки или надписи? Неделя, месяц, год? В действиях этого проклятого писаки не было никакой системы; никакой уверенности, что он вообще когда-либо снова напомнит о себе.

О, нет, он обязательно должен нанести ещё один удар. Он не может просто взять и остановиться. Оставалось полтора года до того, как я смогу подать на УДО – целая вечность. Полтора года без Мариан, без единого выхода в город через туннель.

Я стану настоящим заключённым.

«Спасите», – подумал я.

– Мне очень жаль, Кюнт, – сказал начальник тюрьмы, по-видимому, заметив отчаяние на моём лице, – но я не вижу другой альтернативы.

– Вы правы, сэр, – выдавил я.

– Это всё, – сказал он. – Можешь идти.

– Это всё?! – воскликнул отец Флинн. Он, несомненно, ожидал увидеть, как меня сжигают на костре.

Но начальник тюрьмы объяснил ему:

– Пока у нас нет доказательств ни той, ни другой версии событий, ничего другого не остаётся. – Он кивнул мне, давая понять, что я могу идти.

Но, стоило мне направиться к выходу из кабинета, меня окликнул отец Флинн:

– Эй, ты, как тебя там?

– Кюнт, отец, – сказал я. – С умлаутом.

– Я тебя запомню, Кюнт, – сказал капеллан. – И, думаю, несколько благочестивых католиков, содержащихся в этом заведении, тоже тебя не забудут.

– Я ни в чём не виноват, – сказал я, но он уже повернулся ко мне спиной.

И я покинул кабинет начальника тюрьмы, чтобы приступить к отбытию своего срока в аду.

Месяц, прошедший со среды двадцать седьмого апреля до пятницы двадцать седьмого мая, стал самым ужасным месяцем в моей жизни. Во-первых, я был в тюрьме.

Ну, раньше я тоже был в тюрьме, но скорее в качестве гостя или постояльца, чем узника. Но с двадцать седьмого апреля я превратился в настоящего заключённого, без оговорок.

Чем занимается заключённый? Он встаёт в полвосьмого утра и прибирается в камере. Он поглощает завтрак. Он может часок погулять во дворе, а остальное время до обеда проводит в камере. Потом обед. После он может часок погулять во дворе, а остаток дня проводит в камере. Он съедает ужин. Проводит вечер в камере и ложится спать. Долго не может заснуть.

Чем ещё может заняться заключённый? Раз в неделю он получает разрешение сходить в библиотеку и взять три книги. Если у него полные привилегии, он работает где-то в тюрьме. С частичными привилегиями он хотя бы может гулять по территории тюрьмы большую часть дня, раз в неделю посмотреть кино или торчать в библиотеке, сколько влезет, читая какой-нибудь журнал. Но без привилегий он просто сидит у себя в камере и пытается растянуть свои три книги на всю неделю. Никаких фильмов, никаких прогулок, никакой работы – ни-че-го.

Это невероятно скучно. Скука – ужасное наказание, едва ли не самое суровое долгосрочное воздействие, каким можно отяготить человека. Когда скучно – это очень плохо. Я не знаю, как ещё донести эту мысль, не рискуя наскучить, а этого, видит Бог, я не хочу.

Единственной передышкой от скуки изредка становились нападения на меня благочестивой паствы отца Флинна. Они были потенциально опасны, поскольку обычно набрасывались ватагой из десяти-двенадцати человек, но я быстро сообразил устремляться к ближайшему охраннику, завидев приближающуюся плотную группу здоровяков, так что им пока не удавалось меня искалечить. Однако в этой ситуации даже принадлежность к группе крутых парней из спортзала не могла меня защитить, что ещё больше усиливало ощущение оторванности от прежней жизни.

У меня было мало возможностей устраивать розыгрыши, да и желания не возникало. Я был слишком подавлен. Я жил ради редких сообщений на словах от Мариан, передаваемых мне Максом; писать записки было слишком рискованно. Каждое утро я просыпался с надеждой, что сегодня обнаружится новое послание – сегодня, сегодня, сегодня.

Но увы. Этот мерзавец снова затаился. День за днём проходили без посланий, и каждый такой день лишь укреплял убеждение начальника тюрьмы, что виноват всё-таки я.

В пятницу двадцать седьмого мая охранник Стоун явился за мной в камеру, чтобы вновь сопроводить в кабинет начальника тюрьмы. Внезапно оживившись, я спросил:

– Что-то случилось? Нашли ещё одно послание? Поэтому он меня взывает?

– Нет, – ответил Стоун. – Прошёл ровно месяц, и ничего не случилось – никаких новых посланий. Поэтому-то он тебя и вызывает.

В его тоне звучало мрачное удовлетворение.

Мы пересекали двор – я впереди, Стоун следом – когда на пути попалась группа новоприбывших, всё ещё в гражданской одежде. Я шёл мимо них, опустив голову и погружённый в свои мысли, когда вдруг узнал одного из новеньких – это был Питер Корс!

– Питер! – воскликнул я и остановился так резко, что Стоун налетел на меня.

Питер во всю ширь улыбнулся беззубым ртом и громко вскричал:

– Гарри, как твои дела? Я же говорил, что вернусь!

– Топай дальше, – велел Стоун, слегка подталкивая меня в спину.

Я пошёл, но обернулся и крикнул Питеру:

– Как тебе это удалось?

Питера тоже заставили идти. Он сложил ладони рупором и крикнул:

– Я насрал на кладбище!

«Надежда есть, – подумал я. – Надежда есть для всех. Если Питер Корс смог вернуться сюда, то я тоже смогу преодолеть любые трудности. В конце концов у меня-то все зубы на месте».

И половина его зубов тоже.

Начальник тюрьмы сидел за столом, отец Флинн снова стоял сбоку. Стоун по своему обыкновению остался у дверей, чтобы комментировать происходящее, переминаясь с ноги на ногу.

– Кюнт, мне жаль это сообщать, – сказал начальник тюрьмы Гадмор, – но с тех пор, как я лишил тебя привилегий, абсолютно ничего не произошло.

– Я понимаю, начальник, – ответил я.

– А история с облатками для причащения, – продолжил он, – вышла за рамки розыгрыша или шутки. С точки зрения католика – дело очень серьёзное.