Чтение онлайн

– Я понимаю, сэр, – сказал я. – Некоторые ребята из паствы отца Флинна пытались донести это до меня.

– Надеюсь, ты к ним прислушался, – заметил отец Флинн.

– Трудновато прислушаться к кулакам, – ответил я.

Начальник поднял руку.

– Давайте не будем отвлекаться от сути вопроса. А она состоит в том, что осквернение религиозных символов – дело серьёзное, и отец Флинн требовал более строгого наказания, чем простое лишение привилегий.

– Да, сэр, – сказал я.

– Отец Флинн, – продолжал начальник тюрьмы, – написал своему монсеньору, тот позвонил губернатору, а губернатор перезвонил мне.

– Да, сэр, – ответил я.

Впервые я уловил намёк на то, что начальник тюрьмы Гадмор, возможно, недолюбливает отца Флинна, но его личные чувства к священнику вряд ли могли мне помочь. Дело зашло слишком далеко, насколько я понял.

– Хочу, чтобы ты знал, – сказал начальник тюрьмы, – против тебя выдвигаются обвинения. В следующем месяце ты предстанешь перед большим жюри [56] округа Монекуа. [57] Губернатор считает, что суд окончательно установит истину и положит конец всей этой неопределённости.

– Да, сэр, – сказал я.

– К сожалению, – добавил Гадмор, – это означает, что вся правда выплывет наружу, Кюнт.

– Сэр?

– Я говорю о твоих действиях в отношении товарищей по заключению, – пояснил он.

То есть о моих розыгрышах.

– Они узнают?

– Неизбежно.

– Что узнают? – сверкнув глазами, спросил отец Флинн.

– Всему своё время, отец, – сказал начальник тюрьмы, затем снова обратился ко мне: – Я хотел предупредить тебя заранее. Если у тебя есть мысли, как исправить эту ситуацию, то, думаю, самое время этим заняться.

– Да, сэр, – ответил я.

Я в полном отчаянии смотрел мимо начальника в тюрьмы на сад за окном, который теперь представлял собой живую картину, полную ярких весенних красок. «Если бы только Энди мог это увидеть», – подумал я, стремясь отвлечься от размышлений о том, в какой переплёт я угодил. Сколько же там цветов, сливающихся в полотна, дорожки и…

– Хи-хи, – сказал я.

Начальник и капеллан посмотрели на меня. Отец Флинн нахмурился.

– Как это понимать, Кюнт? – спросил начальник тюрьмы.

– Хи-хи, – повторил я. – Хо-хо. Ах-ха-ха-ха-ха!

– Да что с тобой такое, парень? – Начальник аж приподнялся со стула. Отец Флинн таращился на меня с изумлённым осуждением, а Стоун приблизился со спины. – Ты что – спятил?

– Смотрите! – закричал я. – Смотрите туда! – И я указал через окно на сад. – Это Батлер! – завопил я во всю глотку. – Это сделал Батлер!

О, этот сад! О, божечки, что это был за сад!

Слово «СПАСИТЕ» образовывали лавандово-синие флоксы на фоне белых анютиных глазок. Слово «МЕНЯ» – из белых английских маргариток. «ДЕРЖАТ» – розовые азалии, окружённые золотистыми бурачками. «В» – жёлтые тюльпаны, окаймлённые белой камнеломкой. «ТЮРЯГЕ» – буйство синих анютиных глазок, колокольчиков, ирисов и незабудок на ковре из белых васильков.

– Он знал! – не унимался я. – Когда вы вышвырнули Питера Корса, Батлер понял, что станет следующим – он сам мне об этом говорил!

Все столпились у окна, глядя наружу, даже Стоун. Я кричал в их недоумевающие спины, испытывая слишком сильный восторг, чтобы остановиться.

– Это его стиль! Ирония, всё шиворот-навыворот! Он просил о помощи, потому что его не хотели держать в тюряге, но понимал, что помощи не будет – и вот, что он сделал!

Все медленно повернулись ко мне. Начальник тюрьмы выглядел, словно стукнутый пыльным мешком.

– Так это творил не ты, Кюнт, – произнёс он. – Всё это время ты был ни при чём.

За месяц моего отсутствия многое изменилось. Эдди Тройн нежданно-негаданно получил условно-досрочное освобождение и стал постояльцем в доме Домби. Он устроился на работу в пункт оплаты проезда по мосту, к северу от города, и, надо признать, новая униформа шла ему так же хорошо, как и любая другая. Эдди скучал по тюрьме и иногда в выходной пробирался в неё через туннель, чтобы провести день в старом знакомом месте.

Новым «туннельщиком», занявшим место Эдди, стал весёлый полный фальшивомонетчик из Буффало по имени Рэд Хендершот. Макс рассказал мне, что, передавая вступительный взнос в размере 2300 долларов, Хендершот сказал: «Вот, держите. Это первый подлинный чек, что я подписал за семь лет» – и остальные не пропускали его через туннель, ока не убедились, что чек и правда не поддельный.

Были и другие изменения. Фил Гриффин, Джерри Богентроддер и Билли Глинн объединили свои доли, полученные после ограбления банка, арендовали просторное помещение в центре города и устроили там что-то вроде школы боевых искусств – дзюдо, кунг-фу и всё такое.

Макс очень серьёзно отнёсся к своим отношениям с Деллой, вплоть до того, что они собирались вместе вернуться в колледж – она в своё время тоже бросила учёбу – когда Макс выйдет из тюрьмы. А пока Макс настоял на том, чтобы я съехал из нашей квартиры, поскольку Делла в моё отсутствие переехала туда. Так что я стал жить с Мариан, и не скажу, что это было тягостно.

Через несколько дней после моего возвращения, мне устроили сюрприз – вечеринку в доме Домби. Присутствовали все «туннельщики», плюс Мариан, Элис Домби и Делла. От произносимых тостов я слегка растрогался.

У моих корешей, конечно, и раньше возникали вопросы о причине лишения меня привилегий на целый месяц, но я уклонялся от правдивого ответа – вплоть до сегодняшнего вечера. Когда сегодня Джерри спросил меня: что же пошло не так и из-за чего весь сыр-бор, я положил руку на его мясистое плечо и сказал:

– Джерри, это долгая история.

После чего рассказал о посланиях: начиная с того, что нашли в коробке с номерными знаками, потом про те, что были в снегу на крыше, в бутылке, плавающей в кастрюле с борщом, в облатках для причащения и, наконец, о том же послании, созданном из цветов в саду.

К тому времени, как я закончил, число слушателей увеличилось, и некоторые хотели бы услышать всё с самого начала – так что я рассказал ещё раз. И тогда Элис Домби спросила:

– Но, Гарри, почему они считали, что это делал ты?

Я понимал, что зашёл слишком далеко и мне некуда отступать. К тому же я был навеселе от спиртного и слишком растроган из-за того, как тепло приняли моё возвращение. Меня непреодолимо потянуло на откровения, как тогда, во время прощального ужина в честь Энди.