Чтение онлайн

* * *

Где-то рядом звонил колокол. Редкие, чуть слышимые удары доносились с северо-востока. “Деревня, не иначе, — решил Прямой и прикинул, — километра два. Не осилим…” Но кое-как они все-таки брели. Колокол замолчал, и Прямой шел наугад по выбранным ориентирам, надеясь, что не очень-то отклонится в сторону. Когда стало совсем уже невмоготу, по его расчетам, они прошли метров шестьсот-семьсот. Значит, оставалось еще дважды по столько же. “Нет, не выдюжим…” И вдруг опять бухнул колокол, один единственный раз, но совсем рядом, где-то за ближайшими деревьями. Именно там обнаружилась полуразрушенная каменная ограда, а за ней — покосившиеся кресты и надгробные камни. Лес плавно перетекал через этот поросший травой плитняковый хребет и заполнял собой старый и, как показалось сначала, давно позаброшенный погост. Лишь деревья тут были выше и толще, да пожалуй, постарше, — сплошь усаженные пятнами вороньих гнезд. А ограда давно уже превратилась в часть ландшафта, придавая месту таинственный вид. Чуть впереди виднелась сложенная из такого же плитняка арка ворот, крытая щипцом на два ската.

Они остановились у открытого полукруглого проема с отбитой и осыпавшейся, по большей части, штукатуркой. Распахнутые внутрь тяжелые решетчатые створы красивой художественной ковки, давно вросли в землю. “Экая старина!” — подумал Прямой и тут же заметил красную славянскую вязь, идущую полукругом поверху каннелюра арки. Буквы были стилизованы и достаточно легко читались, складываясь в не очень ему понятную фразу: “Помяни нас, Господи, егда приидеши во царствии Твоем”. А выше этого прошения, написанного, похоже, от лица всех здесь лежащих, в простом деревянном киоте под стеклом висел образок Спасителя, к Которому собственно и обращены были эти слова… В глубину кладбища вела мощеная камнем дорожка, на некотором отдалении упирающаяся в маленькую одноглавую церквушку под четырехскатной голубой крышей. Перед ней — чуть приподнятая над землей паперть; справа — невысокая двухпролетная звонница и один всего небольшой колокол на ней. Он слегка раскачивался, будто кто-то только что отзвонил. Да так, скорее всего, и было, они ведь и шли именно на этот звон. Только теперь у храма никого не было заметно…

— Вот и пришли, — сказал Сержант (точно он!), но так глухо, будто откуда-то со стороны.

Прямой вздрогнул и посмотрел на Романа. Тот все еще пребывал в бреду. Лицо его было искажено гримасой невыносимой внутренней боли, глаза полузакрыты, а губы двигались и что-то шептали, что-то несвязное и непонятное. Но все-таки это именно он сейчас произнес эту вполне осмысленную фразу “вот и пришли”, — будто поставил некую точку в своей собственной судьбе.

— Куда пришли? Ты что-нибудь знаешь? — спросил Прямой, вглядываясь в лицо Сержанта.

Но тот не ответил, и Прямой увлек его в сторону храма. “Кто-то же должен там быть? Кто-то ведь только что звонил?”. Под плотный раскатистый аккомпанемент местных чернокрылых насельниц-ворон, — и откуда их столько? — они медленно шли по центральной аллее погоста. Здесь, верно, хоронили самых знатных и состоятельных людей. По крайней мере, богатство надгробных памятников, на удивление великолепно сохранившихся, предрасполагало так думать.

“Его высокопревосходительство, Генералъ от Кавалерии Петръ Борисовичъ Милославский, 1812–1885… Действительный тайный советникъ Иванъ Андреевичъ Богданович, 1825–1889… Его высокопревосходительство, Генералъ-Фельдмаршалъ Владимир Георгиевич Шереметев, 1791–1854… Оберъ-Берггаутманъ Фридрихъ Карловичъ Зедделеръ, 1799–1864…”, — Прямой не разбирался в этих титулах и званиях, но показались они ему очень высокими, уж больно основательны были постаменты, да и сами, утвержденные на них каменные и кованые железные кресты.

Направо и налево разбегались узкие дорожки, но уже не мощеные, а земляные и хорошо утоптанные. “Кто же здесь ходит-бродит в такой глуши? — с сомнением подумал Прямой. — И откуда здесь, в конце концов, все эти генералы?” Тут же взгляд его уперся в большую бронзовую фигуру на тяжелом гранитном камне: военный в полный рост с аксельбантами, эполетами и в треуголке. Под ногами надпись: “Его превосходительство, Генералъ-Майоръ Николай Ильичъ Голенищевъ-Кутузов”. На другой стороне камня было выбито: “Упокой, Господи, душу раба Твоего, идеже вси святии упокоеваются”.

“Неужели тот самый? — изумился Прямой. — Хотя нет, того звали иначе, да и похоронен он в Питере. Возможно, родственник? Мистика чистой воды…”

Что-то странное было в этом дворянским некрополе, с его фельдмаршалами, генералами и тайными советниками — в этакой-то глухомани… Пожалуй, странной была сама возможность его здесь существования. Странной и сомнительной! Но, тем не менее, все выглядело реально: деревья, кусты черемухи; отполированные подошвами ног камни на дорожке, о которые сейчас то и дело цеплял ботинками раненый Сержант; церквушка, явно нуждающаяся в косметическом ремонте, что так бросалось в глаза при приближении; кружащееся над деревьями воронье. “Все нормально, — шептал сам себе Прямой, — чего не бывает в жизни? Мало ли, что...”

Вдруг с протяжным скрипом отвернулась одна из створок тяжелой церковной двери, и на паперть вышел маленький седенький священник в потертом черном подряснике и ветхой скуфейке. Был он худенький и пряменький, как жердочка, с длинной, но совсем реденькой бородкой. А глаза его, на удивление ясные и просветленные, смотрели с теплотой и любовью. Он кивал головой, будто бы давно ждал их, вот, наконец, дождался и — рад радешенек. И, похоже, что на самом деле так и было…

— Здравствуйте, мои дорогие, — сказал батюшка высоким стариковским фальцетом, — хорошо, что пришли. Кому церковь не мать, тому Бог не отец...

— Благословите, батюшка, — это попросил Роман, пришедший вдруг в совершеннейшее сознание. Он распрямился, и Сергей с удивлением почувствовал, что Сержант уже более не опирается на его плечо.

— Бог благословит вас, дети, — перекрестив их, сказал священник. — Житие мира сего изменчиво и подобно пишущему некоторые только слова на листе; и имеющему возможность, когда пожелает, прибавлять к ним и убавлять, и делать перемену в буквах…

— Батюшка, помогите, — не совсем вежливо прервал его Прямой, — товарищ мой умирает, помочь ему надо, плохо ему…

— Хорошо, хорошо, мой дорогой, — сказал старец и, приблизившись, коснулся руки Романа. — Ему хорошо, он сейчас счастливый…

“Ненормальный он, что ли?” — подумал про себя Прямой, а старец уже продолжал:

— Жизнь будущая подобна рукописаниям, начертанным на чистых свитках, запечатанных царскою печатью, в которых нельзя ничего ни прибавить, ни убавить. Поэтому, пока мы в жизни сей, и пока имеем власть над рукописанием жизни своей, постараемся сделать в нем дополнения добрым житием, станем покаянием изглаждать в нем недостатки прежнего жития. Ибо, пока мы в этом мире, Бог не прилагает печати ни к доброму, ни к худому, до самого часа исшествия от земной жизни. Как сказал святой Ефрем, подобает нам размыслить, что душа наша подобна готовому кораблю, не знающему, когда подует на него ветер, и воинству, не ведающему, когда протрубит труба бранная … Поэтому должно нам приуготовляться и снаряжаться пред оным грозным днем, пред этим мостом и пред этой дверью нового века. Пойдем, сыне, под святую церковную сень к святому и избранному стаду Христову, к обществу избранных Божиих. (“Да нет, он точно не в себе!” — опять подумал Прямой).

— Батюшка Алексий, это же вы, — растерянно произнес Роман, — Как? Почему вы здесь?

— Пойдем, сыне, на аналое ждут Крест и Евангелие, Сам Спаситель стоит и рцет: “Приди ко Мне, труждающийся и обремененный странник, и Аз упокою тебя”, — старец увлек за собою Романа и тот послушно пошел, как овца за пастухом. Это выглядело именно так, несмотря на миниатюрность священника и огромные габариты Сержанта.

— Постойте, — крикнул Прямой, — где тут врач? Я за врачом…

— Ты побудь тут, мой хороший, — ласково попросил, обернувшись к нему, священник, — посиди там, на лавочке, — он указал рукой куда-то в глубь погоста. — Потерпи чуть-чуть.

— Ладно, — отчего-то легко согласился Прямой, — я подожду…

Он и вправду пошел в ту самую сторону, куда указал старец. Дорожка была совсем узкая, и ему приходилось раздвигать кусты бузины и обильной сирени. Кивали с могилок разноцветными лепестками анютины глазки и желтоглазые ромашки; потрясал красными метелками чернобыльник, атакуя обоняние своей вязкой горечью. А вороны, они каркали здесь так надрывно и тревожно, будто боялись, что вот-вот раскроется какая-то самая важная тайна их птичьего племени, доселе неизменно ими хранимая…