Чтение онлайн

— Вот и слава Богу! — ласково сказал старец. — Андрей сегодня же и поедет. После обеда, чтобы завтра утром быть на месте. Иначе, и вправду, беда будет…

Отец Иларий недоговорил, но отчего-то Сергею показалось, что известно ему много больше, будто ночью пришла ему какая тайная весточка и теперь он что-то знает, точно знает. Сергей хотел спросить, но не решился, а Андрей ничуть не удивился: не в здешних правилах было удивляться словам старца. Он тут же стал собираться, попутно выслушивая указания Сергея: где, чего и как следует искать и куда потом все это девать.

— Да нет! — махнул вдруг рукой Сергей, — Мне самому надо идти! Не справиться ему. Не найдет, и опасно!

Он горячился, настаивал на своем, пока отец Иларий мягко, но твердо не прекратил прения:

— Это тебе опасно будет, а ему, с Божией помощью, в самый раз. А ты здесь побудешь, за мной поухаживаешь. А насчет слабых и сильных я кое-что еще тебе расскажу…

Они отошли в тенек под сосну, где давеча обедали гости из леса.

— Однажды, лет тридцать назад, — начал рассказывать отец Иларий, — в Псково-Печерский монастырь привезли духовно болящего мужчину, зле одержимого от духов нечистых. В миру он считался буйно-помешанным. Был он, по словам родных, контужен на войне, а служил во флоте. После этой контузии и случилось с ним помешательство.

Привезли его отчаявшиеся родственники, которым кто-то сказал, что целебная монастырская вода и чудесный воздух Богом зданных пещер смогут ему помочь. Но в монастыре ему совсем стало плохо. Духи нечистые под сенью святых стен совсем расходились, и от того бедного болящего корежило и трясло. Он так неистово кричал, вырывался, что четверо сильных мужчин едва могли его удержать за привязанные к рукам веревки. Надо сказать, что был это мужчина рослый и достаточно плотный. У святого колодца, когда хотели омыть его водой, он уже почти совсем вырвался — так-то ненавистна вода монастырская обдержащим его демонам. Ревел, размахивал руками, повалив на землю двоих державших его. Ничего не смогли с ним поделать.

Случилось тут идти мимо одному старому схимнику, отцу Иннокентию, старейшему насельнику обители. Он был согбен болезнью и отягощен большой грыжей, так что шел еле-еле переставляя ноги. Шел будто бы мимо, но совсем рядом от всего происходящего, так что, когда болящий метнулся в его сторону, все вздрогнули: “Задавит сейчас старика!” Но произошло нечто совсем неожиданное. Старец, не останавливаясь, поймал на лету развевающуюся в воздухе веревку и ласково так, тихохонько произнес: “Пойдем, мой дорогой, пойдем, моя голуба, поговорим”. И… повел. Все оторопели: только что неистово буянящий человек вдруг разом сник и смиренно пошел за немощным старцем. Они поднялись по лестнице, прошли в Сретенский храм и долго, около часа, беседовали, по прошествие коего больной вышел сам, спокойно подошел к ожидающим его родным и позволил делать с собой то, что они хотели. Сносил все безропотно, а глаза его, — я хорошо рассмотрел, — будто светом каким-то наполнились; он все думал о чем-то и улыбался. Не знаю, на какой предмет беседовал с ним старец, какими такими способами убеждал, но в одном точно уверился: воистину, сила Божия в немощи совершается! Когда я немощен, тогда силен! Так действует благодать Божия: невидимо, но самым действенным и убедительным образом! А ты говоришь: не справится Андрей, не найдет, слаб, мол. Тебе все еще кажется, что без силищи твоей богатырской ничему не устроиться будет. Если Бог благословит, все само управится. Вот увидишь!

Андрей, как водится, испросил у старца благословения, и тот перекрестил его старинным медным Распятием.

— Божие тебе благословение, — напутствовал напоследок, — и Ангела-хранителя в дорогу!

— Спаси Господи! — поклонился Андрей. — И вы с Богом оставайтесь.

Он кивнул на прощание Сергею и пошел на юг. Тут же в лесной глубине негромко, однако вполне явственно зазвонил колокол. Его нечастые удары словно отсчитывали шаги предстоящего пути: “бом-бом-бом” — двадцать километров до деревни, — “бом-бом-бом” — еще пять до шоссе, — “бом-бом-бом” — и до самого города на перекладных. Впрочем, что это для молодых, быстрых ног? Пустяки…

* * *

Здесь в скиту Сергей научился засыпать быстро и спал потом легко и безмятежно. Однако на этот раз он сразу же провалился в какой-то вязкий, бессмысленный, липкий кошмар, в котором метался по бесконечным, наполненным ужасом лабиринтам. Понимая, что это лишь сон, он, однако, все никак не мог выбраться наружу, в явь. Словно оттолкнувшись от дна, он чувствовал, что всплывает, что вот-вот проснется, и, казалось, просыпался, но… это сон все еще морочил его, все еще кружил и не отпускал… Наконец он действительно проснулся и… упал в темноту. Липкий пот заливал глаза, а темнота давила пугающе и тяжело. Первые секунды он никак не мог вспомнить, где он и что с ним. Испуганная мысль билась под черепной коробкой, не находя выхода. Ему вдруг показалось, что он похоронен и зарыт живьем. Ужас параличом сковал мышцы, и он не сразу, с большим трудом сумел двинуть правой рукой: тремя пальцами легко дотронулся до лба, потом ткнулся вниз живота, затем поочередно коснулся правого и левого плеча. Он перекрестился, побуждаемый непреодолимым внутренним желанием сделать это! Что-то там, внутри, говорило, что только это и может сейчас помочь, только это имеет подлинную силу. Он перекрестился еще и еще раз и почувствовал, как помрачение отпускает. Мысль нашла, наконец, нужную дверь, за которой обнаружились все воспоминания о минувшем и представления о настоящем. Он облегченно вздохнул и сел на постели. Неимоверно захотелось курить. Пока лежал в бреду, пока приходил в норму, привычка эта как-то забылась, но вдруг нахлынула так, что свело челюсти. Желание было столь сильным, что Сергей вскочил, ударившись о притолоку головой, и вышел на улицу.

Ночное небо, густо облитое звездами, исходило мерцающим бледно-голубым светом. Мириады невидимых струн, будто бы растянутых меж сверкающими горошинами, вибрировали и рождали особый, непередаваемый звук безоблачной летней ночи, звук необыкновенной звездной песни. Она осторожно заглядывала в сознание и напоминала о вечности небесного и бренности земного…

Но именно земное сейчас давило и рвало его на части. Чтобы как-то отвлечься, он разразился градом ударов, проводя привычный “бой с тенью”. Несколько минут он интенсивно боксировал, уклоняясь от атак воображаемого противника, атакуя сам, пока в конец не изнемог; потом сделал несколько расслабляющих дыхательных упражнений и… вдруг застыл. Он ощутимо почувствовал на себе чей-то тяжелый пристальный взгляд из леса, из темноты, будто невидимые лучи шарили по его телу, рождая озноб и неудобство. Он весь превратился в слух, пытаясь отделить от ночной симфонии нечто постороннее и, определенно, опасное, и явственно услышал шепот: “Наше время, наше время…”. Он сжал кулаки и, с полной уверенностью, что это вернулись Ваха с Ахметом, двинулся в ночь. “Погодите, — угрожающе бормотал он, — шутить, в натуре, со мной… Я вам устрою тихую Варфоломеевскую...”. Он крался все дальше, но ощущение собственной силы с каждым шагом терялось. Уверенность быстро улетучивалась, и страх черным ядовитым дымком воскуривался в глубине сознания. Лишь стыд, что он вот так просто остановится и отступит перед противником, мешал кинуться изо всех сил назад, к дому. “Я не боюсь! — шептал он сжимая зубы. — Видали мы и не таких!” Но страх неуклонно перерастал в ужас, с которым сладить было уже положительно невозможно. Какое-то время он просто стоял, держа у лица сжатые кулаки. В голове звенело, и мрачные черные тени плясали перед глазами. Нет, это не Ваха! Это кто-то иной, словно выдернутый из самого зловещего кошмара, из-под распахнутого плаща Павла Ивановича Глушкова…

Вдруг совсем рядом будто бабахнуло из пушки — это разразилась криком ночная птица. А Сергей уже мчался напролом, не разбирая дороги, и все вокруг него вертелось и кружилось. “Господи, — причитал он, — что же это, Господи?” Еще немного — и в темноте он налетел на что-то огромное, твердое и неподвижное. В глазах вспыхнули тысячи искр, потом все угасло и замолчало… Позже, уже находясь в полном мраке, он чувствовал, как кто-то злобно хохочет, пинает его, подкидывает в воздух, словно играет его телом в футбол и при этом рычит: “Наше время, наше время, наше время…”

* * *

Сознание вернулось с рассветом. Сергей лежал у ствола дерева, который и был тем злосчастным “огромным и неподвижным”. На лбу набрякла основательная шишка, что было вполне естественно. Но почему же так ныло все тело, словно и вправду им основательно поиграли в футбол? Он поднялся, растирая руками мышцы на груди и плечах, потряс головой, словно пытаясь окончательно прогнать все ночные страхи и увидел отца Илария. Старец стоял поодаль и молча смотрел. “Сколько времени он уже здесь?” — застыдился Сергей и спросил:

— Вы давно здесь? Не знаю, что на меня нашло, услышал что-то ночью, побежал посмотреть и вот… — Сергей указал рукой на дерево, потом на лоб и пожал плечами, — Темно было.

— Понимаю, — сказал отец Иларий и приблизился, — что ж, это бывает, и более того, было бы удивительно, если бы этого не случилось с тобой.

— Как это? — не понял Сергей и разволновался — это что же, что должно было сегодня случиться?

— Может быть, не сегодня, — сказал отец Иларий, — может быть, и в другой день. Но, наверняка, произошло бы. Здесь ведь вовсе не безопасное место.

— Но почему? — недоумевал Сергей. — Здесь что, особая зона?

— В некотором смысле, конечно, — улыбнулся отец Иларий и обвел взглядом окружающий их лес, — везде, где селятся подвижники для молитвы и служения Богу, враг сугубо ополчается и пытается всячески воспрепятствовать этому. Он воздвигает мысленную брань, порой настолько сильную, что и великие подвижники не всегда могут выдержать. Целые бури воспоминаний побуждают подвижника вернуться в мир, плоть восстает и требует удовольствий, уныние разрывает сердце. Если же и это выдерживает подвижник, то враг является воочию и наводит самые разные страхи.