Чтение онлайн

— Духовные беседы вести не так и просто, — рассказывал отец Иларий, сидя у стола за плетением четок (четки плели они вместе с Андреем для одного из псковских монастырей), — люди чересчур прилепились к земле. “Выпить и закусить” — это намного важнее душеспасительных истин. Люди ищут приземленных, часто низменных восторгов и удовольствий, не подозревая, что могут существовать иные радости и иные восторги. Это происходит от огрубения души, в силу этого неспособной уже воспринимать вещи духовные и судить о небесном. Не ведают люди, чего себя лишают и от чего отказываются. Кто познал сладость Духа Святого, тот знает, что она ни с чем не сравнима, тот не может плениться уже ничем на земле; тот скучает и плачет только о Боге и жалеет людей, которые не познали Господа. Многим ли ведомо, что человек в молитве может получить больше радостных впечатлений и утешений, чем, нежели объедет даже весь мир и переговорит с каждым из живущих на свете людей? Сладостен мир молитвы, мир радости и любви о Господе. Поэтому и хочется молиться за мир, чтобы все познали эту радость, чтобы не отлучали себя от Господа, не губили своей драгоценной бессмертной души.

— Почему Бог так суров, — спросил Сергей, — почему бы Ему не простить всех? Для чего ад, вечные муки?

— Это не Господь суров, — терпеливо объяснял отец Иларий, — это грешники безжалостны к себе. Теперь, действительно, многие гуманисты из людей выражают сомнение в возможности вечных мук для грешников. Дескать, это несовместимо с бесконечным милосердием Божиим. Да, поистине бесконечно милосердие Божие, и по милости Своей Он предоставил человеку полную свободу выбора. Можно выбрать спасение, можно от него отказаться. Внешний человек, как правило, использует свою свободу во зло. Он добровольно отказывается от благой жизни. Но от вечности он отказаться не может — это не в его власти, ибо Господь каждую душу сотворил бессмертной. Поэтому он приобретает для себя вечность осуждения и муки. Он сам соделывает в глубине себя источник вечных мук. Царство Божие внутри вас есть, — говорит Евангелие. Значит и царство диавола тоже! Злоба, гнев, раздражительность, блуд — эти духовные гадины вползут вслед за человеком и в вечность. Как такой неочищенной душе находиться в сообществе со святыми? Никак! Такой грешник сам не сможет войти в рай и находиться там. Место для грязного в грязи, в аду. Нераскаянный грешник сам себя наказывает и обрекает на муки…

* * *

Прошло десять дней пребывания Сергея здесь, в глухом, затерянном в псковских лесах скиту. Где-то бушевал, вспенивался шампанским неугомонный мир, и Сергею казалось, что он слышит его призывные голоса. Он слышал, но не уходил, колебался, не зная, что предпринять дальше. О себе он пока ничего не открыл, хотя и подозревал, что отец Иларий неведомым образом что-то знает. Знает и безмолвно поддерживает: крепись, мол, все будет хорошо. “Надо, — думал он, — надо все рассказать, спросить совета”, — но не решался. Однако жизнь все расставила по местам…

Утром пошел он за водой на ключ и когда возвращался, услышал незнакомые голоса. Осторожно, не показывая себя, выглянул и увидел двух чужаков. Он узнал их сразу, хотя теперь это было и мудрено: Ваха с Ахметом. Они… но только другие совсем: неимоверно оборванные, заросшие щетиной. Не грозные, безжалостные горцы, а побитые жизнью бомжи, просидевшие с месяц в грязном подвале. Оружия при них не было видно, а Ахмет, похоже, окончательно рехнулся. По крайней мере, выглядело это так, поскольку Ваха, как ишака, вел его за привязанный к руке ремень…

Андрей о чем-то беседовал с Вахой, а Ахмет в это время, опустившись на корточки, копошился в земле. Левая его рука, подтянутая вверх ремнем, повисла в воздухе, но он, не замечая этого неудобства, правой старательно выдергивал травинки и складывал в кучку. “Доконал их наш лес! — с удовлетворением подумал Сергей и поднялся. — Чего теперь их бояться? Инвалидная команда”. Что-то негромко насвистывая, он подошел и, опустив ведро, посмотрел прямо в усталые и опустошенные Вахины глаза. Гор там не оставалось в помине — лишь растерянность, боль и печаль. Ваха его тоже узнал. Смотрел долгим взглядом, но не сказал ни полслова. Андрей, растерявшийся от такой их безмолвной пикировки глазами, пояснил:

— Это Сергий, он живет у нас в скиту.

— Дайте нам лекарства и хлеба, — не отводя глаз от Сергея, попросил Ваха, — брат сильно болен, мы сразу уйдем.

Неслышно подошел отец Иларий. Он и ответил, указав на место под деревом:

— Располагайтесь, добрые люди, здесь, в теньке. Принеси еду, — кивнул он Андрею, — пусть пообедают и отдохнут.

Андрей скрылся в келье, а старец подошел к Ахмету и спросил:

— Что с ним?

— Медведь на нас напал, — объяснил Ваха и опять посмотрел на Сергея, — Ахмет сроду ничего не боялся, а тут с головой что-то случилось. Медведь этот, шайтан, целую неделю нас водил. Как присядем, он сразу ревет под боком. Но так и не напал. Пугал только, шайтан!

Ахмет вдруг затряс головой и жалобно заскулил. Ваха дернул за ремень, но это еще больше того испугало. Ваха рассердился. Ему, похоже, было стыдно за брата, и он с силой рванул ремень на себя, так что Ахмет упал.

— Подожди! — остановил отец Иларий.

Он возложил на голову хныкающему Ахмету ладонь и, закрыв глаза, зашептал молитву. Болящий посмотрел на старца и сразу же успокоился. Через минуту он опять выщипывал из земли травинки.

— Спасибо, отец! — благодарно кивнул Ваха, потом спросил: — Ему можно помочь?

— Господь милосерд, Он милует всякую тварь, — ответил отец Иларий и перекрестился.

— Но мы не вашей веры, — с сомнением спросил Ваха, — мы молимся Аллаху.

— Господь милосерд, — повторил отец Иларий.

Тем временем Андрей принес хлеба, картошки и горячий чайник. Под деревом на земле он расстелил скатерку и расставил незамысловатую скитскую трапезу.

Ели горцы жадно и торопливо, скулы на заросших щетиной лицах ходили ходуном. “Обломали Сивку крутые горки”, — подумал Сергей.

Ахмет опять отчего-то начал поскуливать и с опаской оглядываться по сторонам. Ваха тоже, было, насторожился, но, не заметив ничего вызывающего опасение, вернулся к еде.

Заморосил дождик, и, может быть, от этого все происходящее приобрело какой-то особенно унылую окраску. Сейчас к этим людям, пусть и бывшим прежде врагами, Сергей не испытывал иных чувств, кроме брезгливой жалости. Недавно этот самый Ваха обещал, что будет резать — и сделал бы, не вмешайся случай. Но теперь ненависти не было, как и какой бы то ни было жажды мести. “Где ж они так долго бродили? — с некоторым даже сочувствием размышлял Сергей, рассматривая чеченцев, — Да и питались чем?”

— Мы сейчас уйдем, Седой, — пообещал, по-своему расценив его взгляд, Ваха, — Войны больше нет. Так? Хорошо? Теперь мир, да?

— Лады, — ответил Сергей, и его голос как будто слился с голосом сержанта Романа. Защемило от недавнего сердце, вспомнилось и о той черте, за которой кончается разрешенное воину. А теперь как раз все так и есть.

Сергей еще помедлил секунду и спокойно уже повторил:

— Лады, идите, куда вам надо.

Андрей слушал с недоумением, и в глазах его читался немой вопрос. А дождик словно подгонял, торопил: “Ну, давайте, идите же, наконец!” Они поднялись: растерянный, с горькими складками на лице Ваха и блуждающий взглядом Ахмет, с засыпанной хлебными крошками колючей щетинистой бородой.

— Как нам идти к шоссе? — спросил Ваха.

— Держитесь все время на юг, — объяснил Андрей, — километров двадцать вам идти. Там поля начнутся. Деревня будет, а дальше в пяти километрах — шоссе. С Божией помощью найдете.

Ваха кивнул, скользнул взглядом по Сергею, словно что-то хотел сказать напоследок, но промолчал и, повернувшись, пошел прочь. Ахмет покорно поплелся за братом. Пару раз он оглянулся, похоже, чтобы взглянуть на отца Илария и даже попытался, было, остановиться, но Ваха рывками увлек его вперед и скоро они совсем скрылись из виду.