Чтение онлайн

Когда, наконец, она остановилась отдохнуть, балансируя на кончиках педов, и позволив звуку растаять, превратившись в ничто, Барнум почти превратился в статую. Его удивил звук аплодисментов. Он понял, что руки были его собственные, но управлял ими не он. Это был Бейли. А Бейли н_и_к_о_г_д_а_ не завладевал контролем над моторикой.

Им нужны были все подробности. Бейли настолько потрясла новая форма искусства, и так охватило нетерпение задавать вопросы, что он едва не попросил Барнума ненадолго уступить ему право управлять голосовыми связками.

Литавру такой энтузиазм удивил. Она была горячим сторонником синаптикона, но больших успехов в своих попытках распространить его не достигла. Он имел свои ограничения, и рассматривали его как интересную, но временную моду.

– Какие ограничения?
– спросил Бейли, а Барнум произнес вопрос вслух.

– В сущности, для полного воплощения возможностей ему необходима невесомость. Когда есть тяготение, даже такое как на Янусе, имеются остаточные тона, которые не устранить. Вы, конечно же, этого не заметили, но я не могла в таких условиях использовать многие из вариаций.

Барнум понял кое-что сразу.

– Тогда мне надо поставить такой же себе. Чтобы можно было играть на нем, пролетая в Кольце.

Литавра стряхнула с лица прядь волос. От четвертьчасовых усилий она покрылась потом, а лицо ее раскраснелось. Барнума настолько захватила гармония этого простого движения, что он едва не упустил ответ. А синаптикон был выключен.

– Может быть, вам следует это сделать. Но на вашем месте я бы не спешила.

Барнум собирался спросить, почему, но она быстро продолжила:

– Это еще не настоящий музыкальный инструмент, но мы работаем над ним, улучшая с каждым днем. Отчасти проблема в том, что для управления им требуется специальное обучение - чтобы он издавал нечто большее, чем белый шум. Когда я рассказывала, как он работает, это была не совсем правда.

– А в чем?

– Ну, я сказала, что он измеряет напряжения в нервах и переводит в звук. А где находится большая часть нервной ткани?

Тут Барнум понял.

– В мозгу.

– Верно. Так что здесь настроение даже более важно, чем в остальной музыке. В когда-нибудь имели дело с устройством, управляемым альфа-ритмами? Прислушиваясь к звуковому тону, вы можете управлять некоторыми функциями организма. Для этого нужна практика. Мозг обеспечивает диапазон тонов синаптикона и управляет всей композицией. Если у вас нет контроля над мозгом, получается шум.

– А как долго вы с ним поработали?

– Года три.

На время работы с Барнумом и Бейли Литавре пришлось приспособить свой суточный цикл к их биологическим процессам. Дневное время пара проводила лежа, в общественной столовой Януса.

Столовая предоставляла услуги бесплатно, что себя оправдывало, поскольку без нее такие пары не смогли бы находиться на Янусе дольше нескольких дней. Это была выровненная поверхность площадью ж три квадратных километра с решетчатой оградой, разбитая на квадраты со стороной в сто метров. Барнуму и Бейли она не нравилась, как и остальным парам, но это было лучшее, что им подходило в поле тяжести.

Никакой замкнутый экологический цикл на самом деле замкнутым не является. Одну и ту же теплоту нельзя использовать бесконечно, как это можно сделать с сырьем. Требуется добавлять тепло; где-то по ходу дела привносить энергию - для того, чтобы растительная составляющая пары синтезировала углеводы для животной. Бейли мог воспользоваться частью того незначительного тепла, которое образовывалось, когда тело Барнума их расщепляло, но такой способ быстро привел бы к экологическому банкротству.

Выходом для симбиотика, как и для других растений, был фотосинтез; хотя те соединения, что использовал Бейли, лишь отдаленно напоминали хлорофилл. Для фотосинтеза растению нужна большая поверхность, намного больше площади тела человека. А интенсивность солнечного света на орбите Сатурна была в сто раз меньше, чем на Земле.

Барнум осторожно шел мимо белой линии - одной из изгородей. Слева и справа от него в центрах больших квадратов лежали люди. Их покрывал лишь тончайший слой симбиотика, остальная его масса была распростерта на ровной поверхности простыней живой пленки, различимой лишь по легкому блеску. В космосе такой подсолнух создавался за счет медленного вращения, благодаря которому центробежная сила образовывала большой параболоид. А здесь его пленка лежала на земле; по углам квадрата механизмы растягивали ее вверх: мускулатуры для этого у симбиотиков не было.

Эта столовая больше всего остального на Янусе вызывала у них тоску по Кольцу. Барнум улегся в центре пустого квадрата и позволил механическим когтям захватить оболочку Бейли, и они начали медленно ее растягивать.

В Кольце они никогда не удалялись от Верхней Половины больше чем на десять километров. Они могли проплыть туда и раскрыть подсолнух, а затем, продремав несколько часов, предоставить давлению света оттеснить их обратно в затененную часть Кольца. Ощущение было приятным: оно не совпадало полностью ни со сном, ни с другим состоянием человека. Это было растительное сознание: лишенное сновидений ощущение Вселенной, не отягощенное мыслительными процессами.

Теперь, когда подсолнух был распростерт на поверхности вокруг них, Барнум заворчал. Хотя их фаза потребления энергии _н_е _б_ы_л_а_ сном, несколько дней попыток осуществлять ее в условиях тяготения вызвали у Барнума симптомы, очень похожие на те, что возникают от недосыпания. Оба они становились раздражительными. Им не терпелось вернуться в невесомость.

Он ощутил, как его охватывает приятная летаргия. Бейли под ним распространял по голой скалистой поверхности мощные корешки, чтобы вгрызться в нее с помощью кислот и получить небольшое количество массы для возмещения потерь.

– Так когда мы отправляемся?
– тихо спросил Бейли.

– В любой день. Теперь - в любой день.

Барнум испытывал дремоту. Он чувствовал, как Солнце начинает нагревать жидкость в подсолнухе Бейли. Он походил на маргаритку, лениво дремлющую на зеленом лугу.

– Я думаю, нет необходимости это подчеркивать, но музыка записана. Задерживаться нам необходимости нет.

– Я знаю.

В тот вечер Литавра танцевала снова. Она делала это медленно, без тех высоких прыжков и могучих крещендо, что в первый раз. И, медленно, едва заметно, в нее вкралась их тема. Она была изменена, иначе аранжирована; ход здесь, фраза там. Она никогда не делалась настолько же явной, как на ленте, но так и должно было быть. В той партитуре были струнные, медные и многие другие инструменты, но партию литавр они не включили. Ей пришлось транспонировать тему для своего инструмента. Контрапункт в ней еще был.

Когда она закончила, то рассказала им о своем самом успешном концерте - том, который почти обратил на себя внимание публики. Это был дуэт, и они с партнером играли на одном синаптиконе, занимаясь любовью.

Первую и вторую части приняли хорошо.

– И тут мы дошли до финала, - вспоминала она с явной иронией, - и вдруг утратили ощущение гармонии, и это звучало так, что... ну, один из рецензентов назвал это "агония умирающей гиены". Я боюсь, мы не слышали музыки.

– А кто это был? Рэгтайм?