Чтение онлайн

В конце концов, любопытство победило ее осторожность. Она согласилась заняться с ними любовью, и так, чтобы Бейли играл роль живого синаптикона.

Барнум и Бейли добрались до квартиры Литавры. Она пропустила их вперед. Войдя, она нажатиями кнопок убрала всю мебель в стены, так что осталась большая голая комната с четырьмя белыми стенами.

– Что мне делать?
– спросила она тихо. Барнум протянул руку и взял ее руку в свою. Ту сразу же покрыл слой массы Бейли.

– Дай мне твою другую руку.
– Она сделала это, и стоически смотрела, как зеленая субстанция ползла вверх по ее рукам.

– Не смотри на это, - посоветовал Барнум, и она подчинилась.

Он ощутил слой воздуха у кожи: Бейли начал вырабатывать внутри себя газ и раздуваться, как воздушный шарик. Зеленый шар рос, совершенно скрывая Барнума и постепенно поглощая Литавру. Через пять минут гладкий зеленый шар заполнил комнату.

– Я никогда не видела такого, - сказала она, когда они стояли, держась за руки.

– Обычно мы это делаем только в открытом космосе.

– А что будет дальше?

– Просто стой спокойно.
– Она увидела, что он посмотрел за ее плечо, и начала оборачиваться. Затем поразмыслила, и напряглась, зная, чего ждать.

Тонкий усик возник на внутренней поверхности симбиотика и начал нашаривать разъем на ее затылке. Когда он коснулся ее, она содрогнулась, но успокоилась, когда тот проник в разъем.

– Как контакт?
– спросил Барнум Бейли.

– Минутку, я еще нащупываю его.
– Симбиотик просочился сквозь крохотные отверстия разъема и исследовал металлические волоски, которые сетью охватывали ее мозг. Найдя конец одного из них, он шел дальше, ища те точки, которые ему были так хорошо знакомы у Барнума.

– Они немного другие, - сказал он Барнуму. Мне придется кое-что проверить, чтобы увериться, что я нашел то, что нужно.

Литавра содрогнулась, затем с ужасом посмотрела на свои руки и ноги, которые двигались помимо ее воли.

– Скажи ему, чтобы он это прекратил!
– завопила она, а затем поперхнулась, когда Бейли быстро пробежался по центрам чувств и памяти; почти одновременно, одно за другим, она ощутила запах цветов апельсина, бездну материнской утробы, смутивший ее случай в детстве, свое первое свободное падение. Она испытала вкус еды, которую ела пятнадцать лет назад. Это походило на то, как крутят ручку настройки приемника, ловя кусочки не связанных друг с другом песен, и все же могут услышать каждую из них целиком. Длилось это меньше секунды и вызвало у нее слабость. Но слабость тоже была иллюзией, и она очнулась, увидев себя в руках Барнума.

– Заставь его прекратить это, - потребовала она, вырываясь.

– Это кончилось, - сказал он.

– Ну, почти что, - сказал Бейли. Дальше процесс продолжался за уровнем ее сознания.

– Я готов, - сказал Бейли.
– Я не могу гарантировать, насколько хорошо это будет работать. Ты же знаешь, я не создан для таких дел. Мне необходим разъем больше этого - скорее что-то вроде того, у тебя на макушке, которым пользуюсь я.

– А есть ли какая-нибудь опасность для нее?

– Нет, но у меня может наступить перегрузка и придется все прекратить. Через этот усик должно проходить много сигналов, и я не уверен, выдержит ли он.

– Нам просто придется попытаться делать все, что сможем.

Они смотрели друг другу в лицо. Литавра была напряжена, взгляд ее застыл.

– Что дальше?
– снова спросила она, ставя ноги на тонкую, но пружинистую и теплую поверхность Бейли.

– Я надеюсь, что вступительные такты исполнишь ты. Укажи мне направление. Ты же занималась этим однажды, хотя и без успеха.

– Хорошо. Возьми меня за руки...

Барнум не имел представления, с чего начнется пьеса. Она выбрала очень сдержанный темп. Это не было погребальное песнопение; на самом деле, в начале темпа не было вообще. Это была симфоническая поэма свободной формы. Она двигалась с ледяной медлительностью, абсолютно лишенной той несдержанной сексуальности, которой он ждал. Барнум наблюдал за ней и услышал, как развивается глубоко скрытый мотив; тут он понял, что в его собственном мозгу пробуждается ощущение происходящего. Это было его первой реакцией.

Постепенно, по мере того, как она стала двигаться в его направлении, он попытался сделать какое-нибудь движение. Его музыка прибавилась к ее, но они оставались раздельными, и гармонии не получалось. Они сидели в разных комнатах и слушали друг друга сквозь стены.

Она протянула руку и кончиками пальцев коснулась его ноги. Медленно провела рукой по его телу, и звук был таким, как у ногтей, скребущих по классной доске. Это были стук и скрип, раздиравшие нервы. Его затрясло, но он продолжал танец.

Снова она прикоснулась к нему, и тема повторилась. И третий раз, с тем же результатом. Он успокоился, войдя в этот звук, понимая, что это часть их музыки, хотя та и была резкой. Дело было в ее напряженности.

Он встал перед ней на колени и положил руки на ее талию. Она медленно повернулась; звук при этом был как у ржавой металлической тарелки, катящейся по бетонному полу. Она продолжала вращаться, в звуке появились модуляции, он стал приобретать ритм. Он пульсировал, акценты в нем смещались, он был как бы производным их сердцебиений. Постепенно звуки стали мягче, лучше сочетаясь друг с другом. Когда Литавра стала вращаться быстрее, кожа ее покрылась потом. Затем, как по неосознанно воспринятому сигналу, он поднял ее в воздух и, когда они обнялись, полился водопад звуков. Она радостно болтала ногами, и это, в сочетании с громовыми басами протестующих мускулов его ног, родило последовательность летящих хроматизмов. Их громкость неудержимо нарастала, затем они постепенно стихли, когда ее ноги коснулись пола и они упали в объятья друг друга. Звуки что-то бормотали сами по себе, пока Барнум и Литавра баюкали друг друга, затаив дыхание.

– Теперь, по крайней мере, мы звучим гармонично, - прошептала Литавра, а симбиотик-синаптикон улавливал нервные импульсы в ее рту, ушах и языке, порожденные этими словами, и смешивал их с импульсами, возникавшими в ушах Барнума. Результатом был затухающий ряд арпеджио, строившийся вокруг каждого слова, эхо от которых долго звучало вокруг. Она засмеялась, услышав эти звуки; они были музыкой, хотя и лишенной украшений.

Музыка не прекращалась. Она все еще жила в пространстве вокруг них, собираясь в темные лужицы у их ног, и пульсируя на фоне их тяжелого дыхания исчезающим алегретто.

– Темнеет, - прошептала она, не решаясь громкими звуками бросить вызов мощи музыки. Когда Барнум поднял глаза, чтобы оглянуться вокруг, он увидел, как ее слова сплетаются в ткань вокруг его головы. Когда ее сердце уловило очертания темного на темном, темп чуть-чуть ускорился.

– Звуки обретают форму, - сказал Барнум.
– Не бойся их. Это есть у тебя в мыслях.

– Я не уверена, что хочу так глубоко заглядывать в свои мысли.

Когда началась вторая часть, над их головами начали появляться звезды. Литавра лежала навзничь на поверхности, которая начала проседать под ней, наподобие песка или какой-то плотной жидкости. Она позволила ей облечь себе лопатки, а Барнум тем временем своими руками извлекал музыку из ее тела. Он обнаружил пригоршни чистых, колокольных тонов, которые не были обременены тембром и отзвуками, а существовали сами по себе. Коснувшись ее губами, он втянул в себя полный рот аккордов, и выдувал их один за другим, так что они, как пчелы, роились вокруг его бессмысленных слов, все время изменяя гармонии его голоса.

Она вытянула руки за головой и открыла рот, хватая руками песок, который был для нее на ощупь таким же настоящим, как и ее собственное тело. Вот здесь и была та сексуальность, которой искал Барнум. Она была бесстыдна и чувственна, как богиня индуистского пантеона, ее тело кричало, как кларнет диксиленда, и звуки достигали раскачивающихся над ними стволов деревьев и при столкновении друг с другом хлопали, как тряпки. Она, смеясь, подняла руки к лицу и следила за тем, как между кончиками пальцев проскакивают белые и голубые искры. Искры скакали к Барнуму, и там, где они попадали на него, появлялось сияние.