Сравнительное богословие. Книга 5
Шрифт:
Очевидно, что газовый факел над захоронением — дальнейшая разработка начатой с первых дней русской революции работы по созданию новых святынь. Ленинский план «монументальной пропаганды», впервый возглашенный декретом «О снятии памятников, воздвигнутых в честь царей» (Собрание узаконений и распоряжений, N 31 от 15.04.1918), как отзывались о нем свидетели, был «органически связан с великим делом культурной революции, с коллосальной перестройкой человеческого сознания, которую сделали возможной великие дни Октября». [355] Иными словами, пространственные объекты, в соответствие с определяющей их идеологией, должны были стать (и стали) инструментом, преобразующим внутреннее (когнитивное, эмоциональное) пространство граждан.
355
И обратный процесс мы могли наблюдать после победы так называемых «демократов-либералов» в августе 1991 года: после этого стали сносить советские памятники и воздвигать (возвращать) прежние дореволюционные.
Ленинский мавзолей стал идеологическим фокусом монументальной пропаганды, что вряд ли было задумано автором плана. «Место для Мавзолея было выбрано на Красной площади. Она стала форумом социалистической Москвы, площадью, где у кремлевской стены погребены борцы, павшие за революцию… Трудность состояла в том, что следовало… создать такое сооружение, в котором была бы выражена идея бессмертия (курсив мой — С.А.) великого дела Ленина». Архитектурное решение мавзолея, разработанное архитектором Щусевым представляло собой «прямоугольный объем, составляющий как бы основание сооружения». Он «увенчан ступенчатой пирамидой, [356] которая несет завершающую часть, утвержденную на колонах-столбиках. Здесь использованы древнейшие традиции надгробных памятников, имеющих своим прототипом простой курган (о чем не раз говорил Щусев)».
356
Символ «вечности» ступенчатой толпо-«элитарно» социальной пирамиды на базе идей масонского «социализма». Как мы уже говорили, пирамида усечённая: вершина управления находится вне СССР.
Итак, идея вечной жизни в памяти народной, сформулированная Луначарским и начертанная на мемориале Марсова поля в 1919 году, через бессмертие дела Ленина, развивается в факт «бессмертия» его тела — бальзамирование. Приведем некоторые выдержки, из обращений, пришедших в Москву сразу после смерти Ленина:
«телефонограмма ЦКРКП/б/ тов. Сталину. Организация рабочих фабрики «Освобожденный труд»… просят вас принять следующее предложение: тело глубоко уважаемого ВЛАДИМИРА ИЛЬИЧА советуем похоронить на Красной Площади, дабы каждый рабочий, крестьянин, проходя Красную Площадь мог умственно и сердечно (курсив мой — С.А.) сообщаться с дорогим ИЛЬИЧЕМ». [357]
357
«Ильич» стал советским аналогом Христа (Митры, Амона-Ра… и так далее).
Эти тексты свидетельствуют о том, что концепт бессмертия в отношении Ленина колеблется между вечной жизнью (с мертвым Лениным можно умственно и сердечно сообщается) и идеей реинкарнации: [358] «Ленин всегда живой! / Ленин всегда с тобой! /Ленин в тебе и во мне!». Дух одного человека [359] переселяется во множество людей. Все члены сообщества, продолжающее дело, становятся носителями одного духа. [360]
358
Этот термин тоже восточный, но мы его пока ещё не рассматривали в контексте религиозных систем.
359
Вернее тот дух, который вложили в образ Ленина хозяева новейшего проекта глобализации.
360
Это пишет человек, который исследует вопрос с позиции научной «семиотики», а не теории коллективного бессознательного. Но вывод наука делает правильный. Если этот вывод выразить в богословских терминах, то получится: «все члены сообщества психологически объдиняются под одним эгрегором, который автоматически помогает им продолжать дело Ленина; они же, в свою очередь, бездумной верой поддерживают деятельность этого эгрегора».
Причём автор статьи правильно замечает: «Личные отношения с «нетленным» Лениным длились и длятся до тех пор, пока не оскудеет интерес к его телу и эмоциональная реакция (любого знака: отрицательного или положительного), на его дело». Не в этом ли ответ на вопрос: почему не убирают В.И.Ленина с Красной площади в наше время? Ведь по-восточному принято поддерживать авторитет (культы) и «добрых» богов и «злых» (просто знак религиозно-идейного «добра-зла» менялся в XX веке несколько раз), поскольку без борьбы с выдуманным «злом» не может обходиться не одна толпо-«элитарная» рабовладельческая систем: надо на кого-то списывать жизненные неприятности.
«Да здравствует партия Ленина вдохновитель и организатор всех наших побед!», [361] «Наступил и на нашей улице праздник», «Навсегда сохранит на— народ память о величайшем в истории воин сражении» и пр. Эти монументальные граффити — прямое продолжение принципов монументальной пропаганды первых лет революции. В городах устанавливались временные (гипсовые) памятные доски, многократно повторявшие одни и те же слоганы: «религия — опиум для народа», «революция — вихрь, отбрасывающий назад всех, ему сопротивляющихся (надписи на Московской городской Думе — Музее Ленина), «пролетарии всех стран — соединяйтесь», «дело науки — служить людям» и пр.
361
Напомним, что Митра считался «Богом» победы и удачи.
Воспользуемся описанием путеводителя начала 70-х: [362] «…перед вами открывается панорама площади Героев. В центре — огромный водяной партер. Шесть скульптурных композиций, расположенных на этой площади, изображают подвиги воинов. На противоположной от скульптур стороне — более чем стометровая стена в виде развернутого знамени, на котором читаем слова: «Железный ветер бил им в лицо, а они все шли вперед, и снова чувство суеверного страха охватывало противника: люди ли шли в атаку, смертны ли они?»
362
Мы пропустили часть текста, где говорится о том, что «расследование по вопросу Вечного огня началось в Волгограде».
Читая это, я испытывала знакомый мне с детства трепет. Попытка вспомнить и вербализовать его — трепета — основание дала следующую силлогическую [363] фигуру: каждый советский человек в своей окончательной реализации — герой. Он бессмертен — об этом свидетельствуют даже его враги. Я — советский человек, следовательно, я принадлежу к этому сообществу героев. [364] Высказанное гораздо проще того, что было переживаемо на площадках мемориала: наблюдаемое мною было частью той реальности, которая была внутри меня.. — Вот они — барабаны моего племени! — Мое внутреннее отзывалось эмоционально на те символы, которые мой глаз легко различал среди прочих визуальных объектов, а опыт антропологического описания позволял квалифицировать как идеологические конструкты. Последнее позволило предположить, что переживаемая мною реакция — не индивидуальна.
363
Силлогизм (от греческого syllogismos), рассуждение, в котором две посылки, связывающие субъекты (подлежащие) и предикаты (сказуемые), объединены общим (средним) термином, обеспечивающим «замыкание» понятий (терминов) в заключении силлогизма. Правила силлогизма рассматриваются в силлогистике.
Силлогистика (от греческого syllogistikos — выводящий умозаключение), исторически первое, созданное Аристотелем учение о логической дедукции, в котором рассматриваются рассуждения в форме силлогизмов.
364
Та же самая «силлогическая фигура» (алгоритмическая выкладка), что и в библейском христианстве: «если станешь членом Церкви Христовой — то скорее всего попадёшь в рай и обретёшь бессмертие в той жизни».
Совершив траурное шествие по кругу мы поднимаемся на следующий уровень мемориала. На нем — бетонная скульптура — фигура скорбящей, склонившейся над телом молодого мужчины, лицо которого закрыто знаменем. Композиция памятника точно повторяет Пьету, скорбящую над телом Христа Богоматерь [365] : «Имя твое неизвестно, подвиг твой бессмертен» — начертано рядом. Может быть по этому, из-за безымянности, закрыто лицо? Но, тем не менее, такое композиционное решение кажется странным в совпадении с другой традицией: по церковному уставу монахам при наступлении смерти лицо закрывают воздухом (тканью). Это — то, что я увидела. А вот то, что позже прочитала:
365
Что возвращает нас к основному церковному тезису об искуплении Христом грехов людей смертью. Эхо библейской доктрины искупления (которая поддерживает покорность и безволие паствы) преобразилось в советское время в доктрину подражания героям, которая также поддерживает безволие и покорность в рамках, установленных хозяевами доктрины — поскольку отступление от «героических» принципов считалось «злом» и каралось как с иерархии государственного аппарата, так и в духовно-нравственной системе ценностей.
«Из зала Воинской славы вы выходите на площадь Скорби. На этой площади стоит монумент — склонившаяся над смертельно раненым сыном фигура матери. В скульптуре выражена глубокая скорбь и протест всех женщин против войны, уносящей миллионы жизней». Так развернута одна из важнейших ритуальных площадок советской страны. Ленинский курган-мавзолей («сердце нашей Родины») воплотился в апофеозе Мамаева кургана.
Поэтические, изобразительные и прочие художественные и культурные тексты советского времени создают адепты того же мифа, в который посвящались участники мемориальных ритуалов. Собственно — участники ритуалов и адепты мифа — одни и те же люди. Представление о советском народе как о мистическом целом, где каждый является только частью и именно потому — бессмертен, одна из ведущих тем литературы военного и послевоенного времени.
Посвящение в миф, прямым следствием которого была интериоризация императива общественного служения, происходило в ритуале, воспроизведенном на множестве ритуальных площадок, пространственная реализация которых разворачивалась в соответствии с мемориальным каноном.
Воинская доблесть исторической России, гибель за Отечество основывалась на вере в святость мученической христианской кончины и в радость вечной жизни в царствии небесном. В советском мифе все не так: убиенные воины и невинные жертвы советских времен, воплотившись в бронзу и бетон, угрюмо ждут от живых возвращения долга: живи за другого. [366] О том, что вопрос — «я умер за тебя, какой ты?» — нашел отклик в сердцах посвященных в пионеры масс свидетельствуют и мои собственные впечатления, определенные пионерским детством, и рассказы моих сверстников. [367]
366
Надо отдать должное советскому периоду: если «христианская» концепция была предназначена для воспитания покорной церкви и властям паствы, то советская идеология помимо покорности системе учила активному наступлению на позиции «врага» — «врагом» был лагерь капиталистов, а СССР был выбран плацдармом распространения псевдосоциализма на весь мир. Это ближе даже не «христианству», а зороастризму, поскольку зороастрийское отношение к миру вообще, не было ни материалистическим, ни духовно аскетическим, пассивным.
Но «социалистический» долг «подражания героям» — всего лишь разновидность общей библейской доктрины покорности хозяевам глобальной невольничьей иерархии, о чём и пишет автор статьи:
«Героизм обеспечивал императив общественного служения: участнику мемориального ритуала под барабанный бой — вменялось навечно чувство вины: умерший здесь умер не просто так, он умер за тебя и ты перед ним в долгу».
То же самое чувство вины (перед церковью) и в «христианстве»: «Христос умер за всех нас: мы должны следовать учению Христа (то есть — церкви), чтобы отдать долг будущему воздаянию…».
367
Приведённый ниже пример рассказа «сверстницы» показывает, что подражание было подобно «зомбированию»: от такой доктрины «справедливости» самосознание и нравственность людей не становились объективно лучше, поскольку искусственные духовные стимулы (имитации справедливости) в конечном итоге никогда не могли заменить тягу к естественной религиозной потребности, заложенной Свыше в каждого человека.
«Все эти истории — про ужасные смерти — имели то значение, что, вот, человек воплотил идею отдать жизнь за идеал, за родину. Ты должен сделать что-то во имя высокой цели. Ну надо… Школе надо собрать триста киллограм макулатуры. Когда мы выезжали на поля… Сплошное поле пырея и мокрицы, увидеть там турнепс невозможно. У меня было громадное возмущение некими отщепенцами от правого дела, которые брали и выдирали все, а потом какую-то травку из выдранной сажали и не важно — корешками вниз или корешками вверх. Как в той притче — главное — послушание».
Идеология остается сама собой до тех пор, пока она конструируется и пропагандируется властью. Когда же она становится идеологией масс, определяющей картину мира этих масс, она превращается в мифологию. Инструментом такого превращения идеологии в мифологию оказывается ритуал. Ритуальное действо, в отличие от иных социальных процедур, в том числе и репрессивных, непременно имеет добровольную «часть», поскольку оно направлено на преобразование внутреннего пространства его участников (собственно, на их душу). Открытие своего внутреннего пространства для такого внешнего преобразования необходимо добровольный акт. Таким образом, и мифологическая реальность (картина мира) принимаемая адептами, и социальная реальность, сооружаемая ими по законам принятого на вооружение мифа (социальная практика), есть результат свободного выбора посвящаемого. Идея служения людям, основанного на долге перед мертвыми, [368] чью жизнь ты доживаешь и чье дело ты продолжаешь — культурный императив. Он формировался посредством советских мемориальных ритуалов, мифологическими образцами которых оказывались разные лица: степень их бессмертия была различной, но предписывающая (и суггестивная) сила одной и той же.
368
Ещё раз напомним, что мистерия смерти Христа, которому потом поклонялись не одно столетие, была религиозным актом, чему соответствует светский акт преклонения перед мёртвыми «героями» — это один и тот же стимул духовный для толпы, работающий на корпорацию покорителей, кульминацией которого является обещание «бессмертия» (либо сопричастности «бессмертию»).