Чтение онлайн

Важнейшим условием нормального роста в ближайшие годы будет сохранение относительно мягкого климата постсталинской эры. Грозовые облака с Запада или с Востока застудят растения. Волны свежести из соседних стран могут значительно стимулировать эту культуру, которая всегда чутко реагировала на стимулы; к тому же мир становится все более взаимозависимым.

Сейчас ожидать развития советского общества в сторону демократии есть не больше оснований, чем в Эпоху Сталина. Силы одной культуры не служат силам другой; подавляющему большинству русских не знакомы институты либеральной, парламентской демократии. Однако вполне возможно, что в России разовьются новые формы артистического и общественного самовыражения, появление которых не сможет предсказать ни один человек на Западе и которые будут удовлетворять потребность людей в свободе и духовном возрождении. Если у Запада есть нечто аутентичное, что он может передать России, и он сможет сделать это напрямую и неназойливо, тогда ему суждено будет сыграть ключевую роль в этом процессе. Тем более что интерес к Западу — особенно к США — в России очень велик. Именно русская молодежь с разочарованием чувствует утрату Западом жизненности идей, когда она обращается на Запад в поисках путеводной нити. Если американское мещанство вынудит часть русской молодежи повернуться к коммунистической идеологии, это будет двойная ирония, ибо идеологию эту ей — по соображениям русской традиции и советской реальности — следовало бы отвергнуть.

«Он — правдоискатель» — хвалит один герой другого в романе «Главное — люди». Это прекрасное определение молодого советского поколения. Поиск продолжается: надежды не реализовались; все культурное возрождение временами кажется нереальным чудом. Правда, все в истории незавершено, поэтому вполне возможно, что это есть ироничное добавление к понятию реальности.

В апогее сталинского буйства, в полуофициальном романе Алексея Толстого о революции «Хождение по мукам» сумасшедший воображает, что весь Санкт-Петербург, искусственно созданный на костях тысяч людей, был лишь мираж, который вдруг исчез. То, что фантасмагорическое советское общественное устройство кажется нам реальностью советской истории, многое говорит о нашем восприятии истории вообще. Русские, с другой стороны, всегда были народом мечтательным и идеологическим, поэтому особенно ценили ироническое восприятие реальности в таких произведениях, как «Жизнь есть сон» Кальдерона или «Буря» Шекспира. Очень может быть, что пережившие бурю сталинизма посмотрят, как и Просперо, на «пустую ткань видения»; увидят «башни в облаках», «прекрасные замки, мрачные соборы» — всего лишь «невещественное видение» — и по-новому оценят слова Просперо, что человек — «есть существо, сделанное из снов»…

Невозможно сказать, произойдет ли возрождение. Русские постоянно пользовались конечным продуктом других цивилизаций, пропуская процесс постепенного развития и внутреннего понимания. Россия взяла все наследие Византии «одним куском», не поглотив при этом ее традицию упорядоченной философской мысли. Аристократия взяла язык и стиль французов, но не их критический дух… Радикальные интеллигенты XIX века восприняли западную науку, но не воссоздали атмосферу свободной критики, которая и сделала возможным научный прогресс…

Сталинизм оказался чем-то вроде мести. Россия вдруг с удивлением для себя обнаружила, что ею правят с византийской ритуальностью, но лишенной византийской красоты и уважения, и с западной научностью — но без западной свободы исследований. Заманчиво, конечно, рассматривать чистки 30-х годов как некий ужасный апогей абсурдной тоталитарной логики. Но для историка культуры ужасы сталинизма не кажутся ни случайным явлением, ни неизбежным следствием русского наследия. Глядя с иронической точки зрения, он может заключить, что чистки привели к своего рода очищению, причем с последствиями гораздо более глубокими, чем предполагалось исходно, — невинно страдавшие создали возможности для достижений новых поколений.

Возможно, Сталин вылечил русских мыслителей от их страсти к абстрактным умозаключениям и от жажды к преждевременным утопиям. Страсть к конкретному и практичному, которая так типична для послесталинского времени, может привести к образованию менее яркой, но более устойчивой культуры. Давно не собирали урожай на полях политических институтов и артистического самовыражения. Однако корни творчества в России глубоки, а почва плодородна. Какие бы там ни появились цветы, они будут более устойчивыми, чем эфемерные соцветия прошлых лет.

В наш век претензий вполне возможно возрождение хитроумия здравого смысла. Однако западным обозревателям не стоит покровительственно относиться к нации, вырастившей Толстого и Достоевского и пережившей в последнее время так много. Нетерпеливые зрители, привыкшие к изделиям в пакетиках, вынуждены заново открывать для себя, «как зреют фрукты, как растет трава». Возможно, путь новых открытий будет параболическим, как у Колумба в стихах Вознесенского: «Инстинктивно плывите к берегу… Ищите Индию — найдете Америку!»

Жизнь — из смерти, свобода — из тирании: ирония, парадокс, дающий слишком много надежд. Необходимо вернуться к реалиям не выросших еще растений, корабля, который все еще в плавании. Еще, возможно, не все бури прошли. Может быть, мы все еще в «юном отважном мире» Миранды и до Просперо нам далеко. Возможно, это поколение, как сказал Евтушенко, «Наполеонова кавалерия, бросившаяся в реку и образовавшая мост, по которому остальные перешли на другой берег».

Итак — образ другого берега. Наполеоновы ассоциации, полные мелодраматизма, оказываются неадекватными. Кажется, что ты оказался на середине одной из могучих русских рек. Нет ни моста, ни лоцмана, ни карты для будущего штурмана. Местные жители все еще ходят по зигзагообразным линиям, которые издали кажутся бессмысленными. Но чем ближе подходишь, тем больше видишь внутреннюю мощь: «Добродушное, неторопливое спокойствие людей, считающих, что жизнь есть движение по горной реке, промеж мелей и скрытых скал». И чувствуешь, что глубокие течения несут тебя все дальше и дальше в открытое море. И начинаешь понимать: ничто — ни шторм недавних времен, ни обманчивые рифы, что лежат впереди, не остановят их на пути к давно обозначенной, но еще невидимой цели — к другому берегу.

В номере американского журнала «Тайм» от 1 января 1990 года было сообщено, что М. С. Горбачев признан «Человеком десятилетия» («Человеком года» этого журнала он уже был). Событие не просто приятное для советских людей, но и очень значимое, ибо является свидетельством изменения — в положительную сторону — отношения к СССР рядовых людей Запада (а не только хорошо информированных советологов типа Стивена Коэна). Практически весь этот номер посвящен лично М. С. Горбачеву, а также событиям прошлого года в нашей стране и в Восточной Европе. Безусловно, 1989 год явил собой триумф политики Советского правительства на международной арене; возможно, поэтому «Тайм» от 1 января 1990 года стал, вероятно, первым западным журналом в истории отношений Восток — Запад, который посвятил около 60 страниц рассказу о положительных чертах процессов, происходящих в СССР. Мы приводим здесь статьи из журнала, имеющие отношение к теме нашей антологии. Вы наверняка заметите, что в этих материалах крупнейшие американские публицисты признают то, о чем (см. выше) Биллингтон писал в 1966-м. а Коэн — в 1982 году. Нам остается лишь повздыхать вместе со Строубом Тальботтом (см. ниже) о том, что бы было, если бы на Западе некоторые вещи осознали раньше, чем 1 января 1990 года…

На мировой сцене пьеса под названием «Восьмидесятые годы» закончилась волшебством. Распахнулись наглухо заколоченные двери, и целые режимы исчезли с лица земли. Казавшаяся столь прочной раковина старого мира разбилась на множество чугунных кусочков, и новая жизнь поднялась вверх в биении белых крыльев.

Революции стали происходить с электронной легкостью бытия. Полмиллиона чехов, заполнивших Вацлавскую площадь, рассыпались в пучок электронов, а тот со скоростью света отразился от спутника и возродился в миллионах телевизионных картинок по всему миру.

От скорости перемен кружилась голова, и каждодневные сюрпризы начали походить на галлюцинацию. Стену, что перерубала Берлин и запечатывала всеобщее мироустройство, растащили на сувениры. Планета спокойно взирала на тихое саморазрушение «холодной войны», казавшейся вечным элементом мироздания. Пройдя сквозь годы онемения и затишья, коммунистический мир ожил энергией событий, которые приобрели едва ли не анархический характер. Безучастной ко всему этому не смогла остаться даже сталинистская Румыния.

Что за волшебник дал волю этим силам? Партийный функционер, убежденный коммунист, обаятельный политик, всемирная знаменитость, импресарио организованного беспорядка. Его имя — Михаил Сергеевич Горбачев. Начатый им процесс он сам называет революцией. Пока что она была мирной — в отличие от кровавых заговоров, к которым привык мир. Горбачев заключил союз с гласностью мировых связей и стал властелином перемен… Его портреты, как изображения святого на религиозном празднике, мелькали в толпах чехов. Молодежь ГДР придумала способ дразнить полицию — надо петь: «Горби! Горби!»