Чтение онлайн

Хотя в 1932 г. валовой урожай зерна составил 69,9 млн тонн, часть его оставалась несобранной. Основная причина заключалась в том, что крестьяне, помня, как в предыдущем году у них отобрали практически все зерно, теперь всеми возможными способами уклонялись от колхозных полевых работ. Перед началом же уборки урожая по полям тайком и обыкновенно ночами ходили так называемые парикмахеры и стригли серпами хлебные колоски. Это были главным образом доведенные до отчаяния видом своих голодных детей крестьянские женщины. После того как урожай собрали и весь хлеб свезли на молотильни для последующей сдачи государству, появлялись так называемые несуны, подбиравшие обмолоченное зерно и прятавшие его за пазуху и в карманы. Ответом государства на подобные явления стал варварский закон от 7 августа 1932 г., написанный собственноручно Сталиным. Этим указом устанавливалась смертная казнь через расстрел и при наличии смягчающих обстоятельств лишение свободы сроком не менее 10 лет за хищение совхозной и колхозной собственности; амнистия же по таким делам запрещалась. В указе, однако, не уточнялось, при каком объеме похищенного оправдано применение этих драконовских мер. Любое количество украденного могло стать и часто становилось основанием для осуждения человека. Поэтому указ получил в народе название «закона о пяти колосках». За первые пять месяцев после введения закона в действие на его основании было осуждено 54 545 человек. Из этого же числа 2100 человек были приговорены к расстрелу55.

В различных регионах страны — на Украине, Северном Кавказе, Среднем и Нижнем Поволжье— в 1932 г. колхозы не сумели выполнить план обязательных поставок зерна. Когда же Сталин узнал, что местные власти в одном из районов Днепропетровской области разрешают колхозам создавать посевные и страховые зерновые фонды, он, придя в страшное негодование, разослал 7 декабря 1932 г. всем партийным органам циркуляр, в котором назвал руководителей «провинившегося» района «обманщиками» партии и мошенниками, которые, делая вид, что «согласны» с генеральной линией партии, на самом деле потворствуют кулацкой политике. Сталин распорядился об их немедленном аресте и заключении на срок от 5 до 10 лет. Он также настаивал, что подобным образом надо поступать и с «саботажниками», срывающими обязательные поставки зерна в других местах. К зиме 1932/33 г. голод приобрел массовый масштаб в зернопроизводящих областях Украины, Северного Кавказа, Нижнего и Среднего Поволжья, Южного Урала и Казахстана56.

Последний раз сильный голод в России был в 1920-1921 гг. Его удар пришелся главным образом на Поволжье и унес более 5 млн жизней. Помощь из-за границы, особенно по линии Американской администрации помощи (АРА), возглавляемой Гербертом Гувером, уменьшила количество жертв и несколько облегчила страдания. Эта помощь оказалась возможной вследствие того, что большевики признали наличие голода и мобилизовали на борьбу с ним внутренние и внешние резервы. На этот же раз никакой помощи не поступило, хотя в Европе и пытались ее организовать, так как режим Сталина отказался признавать и даже полностью отрицал, что в стране голод. Когда молва о голоде дошла до находящихся в Москве иностранных журналистов, было установлено новое правило, запрещавшее им совершать поездки в деревню без особого разрешения Наркомата иностранных дел. Отдел информации этого наркомата, который возглавлял Константин Уманский, выполняя свои прочие функции, являлся также цензурным ведомством, от которого зависели все иностранные журналисты. К сожалению, некоторые западные корреспонденты, аккредитованные в Москве, сознательно помогали сталинскому режиму. В их числе были Уолтер Дюранти из «Нью-Йорк тайме» — в то время он возглавлял корпус иностранных журналистов — и Луи Фишер из журнала «Нейшн». Они помогали сталинскому режиму тем, что писали статьи, ослабляющие впечатление, производимое другими донесениями, что в Советском Союзе ужасающий голод57

Позднее много информации о голоде появилось за границей в статьях и книгах некоторых иностранных журналистов, побывавших в России. Рассказывали о нем и бывшие советские граждане, получившие за границей возможность рассказать о своей жизни. Однако ко времени публикации всех этих материалов голод стал уже достоянием истории58.

Проживавший в то время в подвергшейся коллективизации украинской деревне Федор Белов пишет, что голод был самым ужасным из того, что пришлось испытать когда-либо украинскому народу. «Крестьяне, — рассказывает он, — ели собак, лошадей, гнилой картофель, кору деревьев, траву — все, что им удавалось найти. Не были редкостью и случаи каннибализма»59. Фред Бил, деятель рабочего движения в США, нашедший в России убежище от грозившего ему на родине тюремного заключения, был в то время кем-то вроде представителя по общественным связям с иностранными рабочими, принимавшими участие в строительстве тракторного завода в Харькове. Весной 1933 г. он случайно оказался в деревне Чугуево, находящейся в двух часах езды от Харькова. Лишь один человек остался там в живых — сошедшая с ума женщина. В домах были только трупы, большинство из которых стало уже добычей крыс. На одном из домов, внутри которого рядом с иконой лежали двое мертвых мужчин и ребенок, было написано по-русски.- «Господи, благослови тех, кто войдет сюда, да не испытаютони никогда наших страданий!». Надпись на другом доме гласила: «Мой сын, мы не могли ждать. Благослови тебя Господь!». Надписи были нацарапаны и на табличках возле могил тех, кого удалось похоронить. На одной из них было начерчено: Я ЛЮБЛЮ СТАЛИНА. ПОХОРОНИТЕ ЕГО ЗДЕСЬ КАК МОЖНО СКОРЕЕ! Когда у Фреда Била появилась возможность побеседовать с Г.И. Петровским, председателем ЦИК Украины, он рассказал ему о том, что говорят на заводе рабочие. По их словам, по всей стране умирают крестьяне и в нынешнем году (1933) умерло уже 5 млн человек. Каков же был ответ? «Ничего не сообщайте, — сказал Петровский. — То, что они говорят, — правда. Мы знаем о том, что миллионы умирают. Это беда, но славное будущее Советского Союза оправдает нас»60.

Признание Петровским в личной беседе с иностранцем, что в стране голод, — факт исключительный. Обычно высокие должностные лица преспокойно отрицали голод. Однако вряд ли они могли ничего не знать о нем. В декабре 1933 г. Калинин, выступая как председательствующий на заседании ВЦИК, сказал: «Политические мошенники просят пожертвований для “голодающей” Украины. Только деградированные, разлагающиеся классы могут производить таких циников». Во время голода в Одессу приехал лидер французской партии радикалов Эдуард Эррио. Зоркие партийные функционеры неотступно следовали за ним во время поездки по Украине и на пути в Москву. Результатом их «опеки» стало то, что по возвращении в Париж он со всей откровенностью заявил, что не видел в Советском Союзе никакого голода61. Несколько ранее, в 1931 г., когда было уже тяжело с хлебом, но голод как таковой еще не набрал силу, в Россию с шумно обставленным визитом прибыл Бернард Шоу в сопровождении леди Астор. Повсюду ему оказывали роскошные приемы — недостатка в парадных обедах не было. Впоследствии он открыто высмеивал все сообщения о том, что советский народ ходит голодным.

Хотя голод нанес удар прежде всего по сельской России, его последствия ощущались и в городах, за исключением, правда, Москвы и, может быть, некоторых других привилегированных городов. Оказавшись в деревне перед угрозой голодной смерти, многие крестьяне уезжали в город в надежде достать хоть какие-то продукты. Их силой гнали прочь. Многие из них, ослабев, умирали прямо на улицах. Так, постоянно подвергался нашествиям голодающих людей Харьковский тракторный завод, находящийся в 15 км от города. «Не проходило и дня без того, — писал Фред Бил, — чтобы не стучали в наши двери оборванные крестьяне и рабочие, старики и молодые, женщины и дети. Они обычно копались в мусорных ящиках и дрались за объедки, подобно стае диких собак». Сами рабочие жили на голодном пайке (на обед миска щей, кусок хлеба и немного ячменной каши), который выдавался в заводских столовых только по предъявлении специального талона на питание. Иностранные рабочие на заводе, сами имевшие крайне скудный рацион, «приходили в отчаяние оттого, что им надо было работать вместе с оголодавшими, очумевшими и подавленными русскими рабочими»62. На базаре цены на продовольствие были очень высокими, и поэтому продукты являлись недоступной роскошью. В основном их могли покупать лишь высокооплачиваемые специалисты.

Н.С. Хрущев (приехавший с Украины в Москву в 1929 г.), в своих воспоминаниях приводит рассказанный ему Микояном случай. Некто Демченко, первый секретарь Киевского обкома партии, посетил Микояна в Москве и сообщил ему следующее: «Анастас Иванович, знает ли т. Сталин — или же знает ли кто из членов Политбюро — о том, что происходит сейчас на Украине? Ладно, если не знают, я вам кое-что расскажу. Недавно в Киев прибыл поезд, груженный трупами людей, умерших от голода. Трупы подбирали на всем пути от Полтавы до Киева. Я думаю, лучше бы кто-нибудь проинформировал Сталина об этом положении»63. Однако Сталин не желал слушать. Когда более смелый, чем Демченко, Р. Терехов стал сообщать на Политбюро о голоде в селах Харьковской области, Сталин резко оборвал докладчика и заявил: «Нам говорили, что вы, товарищ Терехов, хороший оратор, оказывается, вы хороший рассказчик — сочинили такую сказку о голоде, думали нас запугать, но — не выйдет! Не лучше ли вам оставить посты секретаря обкома и ЦК КПУ и пойти работать в Союз писателей: будете сказки писать, а дураки будут читать...»64.

Сталин прекрасно знал, что голод — не сказка. Еще одним человеком, у которого хватило мужества рассказать ему об этом, был Михаил Шолохов. Он проживал в то время в станице Вешенской на Дону. Его роман «Поднятая целина», несмотря на одобрение коллективизации в целом, содержит весьма реалистичные описания «раскулачивания» в казацких селах. Не случайно для публикации этой книги потребовалось личное разрешение Сталина. Шестнадцатого апреля 1933 г. Шолохов направил Сталину письмо, в котором просил его послать в станицу Вешенскую нескольких коммунистов, чтобы провести расследование и разоблачить тех, кто смертельно подорвал колхозное хозяйство района, отбирая хлеб и применяя омерзительные «методы» пыток, избиений и надругательств, и тех, кто вдохновлял их на эти действия. «Это не отдельные случаи загибов, — писал Шолохов, — это узаконенный в районном масштабе “метод” проведения хлебозаготовок»65.

В начале своего ответного письма Сталин выразил благодарность Шолохову за то, что он сообщил, как «иногда наши работники, желая обуздать врага, бьют нечаянно по друзьям и докатываются до садизма». Но он, Шолохов, продолжал далее Сталин, видит только одну сторону; другая сторона состоит в том, что «уважаемые хлеборобы вашего района (и не только вашего района) проводили “итальянку" (саботаж) и не прочь были оставить рабочих, Красную Армию — без хлеба. Тот факт, что саботаж был тихий и внешне безобидный (без крови), — этот факт не меняет того, что уважаемые хлеборобы, по сути дела, вели "тихую войну” с советской властью. Войну на измор, дорогой тов. Шолохов... Конечно, это обстоятельство ни в коей мере не может оправдать тех безобразий, которые были допущены, как уверяете Вы, нашими работниками. И виновные в этих безобразиях должны понести должное наказание. Но все же ясно, как божий день, что уважаемые хлеборобы не такие уж безобидные люди, как это могло бы показаться издали».

Из ответов Сталина Шолохову ясно видно, что он старается логически оправдать свои жестокие методы и свой отказ признать наличие голода (ведь признание подразумевало бы необходимость помощи пострадавшим). Оправданием всему этому было то, что в его глазах действия крестьян являлись вражескими в «тихой войне» против советского режима. Рассуждая таким образом, он мог психологически оправдать свои действия — и бездействие, — чтобы сохранить свой внутренний имидж героя «деревенского Октября».

Многие крестьяне считали, что власти намеренно используют голод как оружие против них66. Воспоминания некоторых высокопоставленных партийных чиновников той поры показывают, что крестьяне были правы. М.М. Хатаевич, секретарь ЦК КП(б) Украины и Днепропетровского райкома партии, совершая на автомобиле инспекционную поездку во время уборочной 1933 г., встретил Виктора Кравченко — одного из трехсот партийных активистов Днепропетровского края, посланных ЦК КП(б) Украины для работы в политотделах. Активисты должны были обеспечить уборку урожая. И вот, выполняя поручение партии, Кравченко вдруг с ужасом обнаружил, что невдалеке от одной железнодорожной станции, находившейся рядом с погибающей от голода деревней, было припрятано несколько тысяч центнеров зерна, являвшегося государственным резервом. Недолго думая Кравченко распорядился раздать немного хлеба и молока крестьянам. Узнавший об этом Хатаевич на людях выбранил молодого партийного функционера за нарушение партийной дисциплины. Затем, отведя его в сторону так, чтобы никто не услышал их разговора, он сказал ему, что бранился лишь «для отчета». Хатаевич все ему разъяснил: «Между нашей властью и крестьянством идет безжалостная борьба, борьба не на жизнь, а на смерть. Этот голод стал испытанием нашей силы и их выносливости. Понадобился голод, чтобы показать им, кто здесь хозяин. Голод стоил миллионов жизней, но все равно теперь колхозная система установилась навсегда. Мы выиграли борьбу»°7.

Точное количество жертв голода до сих пор остается предметом исследований, раздумий и дискуссий. Заслуживающие доверия оценки колеблются от 3-4 до 7-10 млн человек; в это число входит до 3 млн детей, родившихся с 1932 по 1934 г.68 В итоге, однако, число загубленных и исковерканных жизней не поддается статистическому выражению. Страшен результат насильственной коллективизации и того голода, который был одновременно и необходимой составной частью, и неизбежным следствием. Короче говоря, сталинский Октябрь стал одним из самых чудовищных преступлений против человечества, совершенных в нашем неистовом XX столетии.