Чтение онлайн

Сосо Джугашвили оказался не по годам развитым, способным в учении, энергичным, физически подвижным ясноглазым ребенком, большим любителем всяческих забав. Обладая хорошим голосом, он пел в школьном хоре го-рийской церкви. Роста был небольшого, вероятно, не более пяти футов и четырех-пяти дюймов (или 1 метр 63 см)8. Перенесенная в детстве оспа оставила на лице свои следы. Пережил он и свою долю мальчишечьих злоключений. Как-то в возрасте 10 или 11 лет, когда Сосо стоял в толпе, собравшейся на берегу речки по случаю религиозного праздника, в толпу врезался бешено мчавшийся фаэтон, который сбил мальчика; он потерял сознание и от полученных ушибов оправился только через две недели. Горестными воплями встретила Екатерина людей, принесших к дому бесчувственного Сосо9. Тогда ли или в другое время заражение крови от загноившегося ушиба привело к тому, что левый локтевой сустав стал плохо сгибаться. Много лет спустя он рассказал свояченице, что во время мобилизации 191 б г. его из-за этого небольшого физического недостатка признали непригодным к военной службе10.

Ценным источником информации о начальном периоде жизни Джугашвили являются опубликованные в Берлине мемуары его бывшего близкого друга и школьного товарища (в Гори) — Иосифа Иремашвили. Мальчики познакомились на школьном дворе как соперники в соревновании по борьбе, в котором Сосо Джугашвили одолел Сосо Иремашвили, схватив сзади в тот момент, когда последний стряхивал с себя пыль. Иремашвили, для которого квартира Джугашвили стала вторым домом, вспоминал приятеля как худого, но крепкого мальчика, с упорным безбоязненным взглядом живых темных глаз на покрытом оспинами лице, с гордо откинутой головой и внушительным, дерзко вздернутым носом. Не такой по-ребячьи беззаботный, как большинство товарищей по училищу, он временами словно встряхивался и целеустремленно, с упорством или принимался карабкаться по скалам, или же старался забросить как можно дальше камень. Отличался равнодушием к окружающим; его не трогали радости и печали товарищей по училищу, никто не видел его плачущим. Характеристика заканчивалась словами: «Для него высшая радость состояла в том, чтобы одержать победу и внушить страх... По-настоящему любил он только одного человека — свою мать. Как мальчик и юноша он был хорошим другом для тех, кто подчинялся его властной воле»11.

Иремашвили вспоминает о Екатерине Джугашвили как о благочестивой и трудолюбивой женщине, сильно привязанной к сыну. Она обычно носила традиционную одежду грузинских женщин, пользовалась в общине уважением и по старинному обычаю посвятила свою жизнь служению богу, мужу и сыну. Отсюда, однако, не следует, что Екатерина обладала мягким и покорным нравом. Подобное предположение противоречило бы тому образу, который сам Сталин нарисовал в беседе с дочерью Светланой в 40-е годы. По словам Светланы, Сталин на протяжении всей жизни был самого высокого мнения о матери, которую считал умной женщиной, хотя и не получившей образования. Рассказывал, что она поколачивала его в детском возрасте так же, как и Виссариона, когда тот выпивал. Она хотела, чтобы сын стал священником, и всегда сожалела о том, что этого не произошло. Когда Сталин навестил мать в 1935 г., незадолго до ее смерти, она, сказала: «А жаль, что ты так и не стал священником». На основании известных ей фактов Светлана пришла к заключению, что Екатерина была женщиной с пуританской моралью, строгой и решительной, твердой и упрямой, требовательной к себе и что все эти качества перешли к сыну, который больше походил на нее, чем на отца12.

Привязанность, которую Сосо Джугашвили испытывал к своей матери, резко отличалась от его чувств по отношению к отцу. Иремашвили рассказывает о жестоких побоях, которыми часто награждал ребенка пьяный Виссарион, о постепенно возраставшей антипатии Сосо к отцу. Живя под постоянной угрозой выходок вспыльчивого Виссариона и наблюдая с возмущением, как матери приходилось ночами работать на швейной машине, так как Виссарион пропивал почти все свое небольшое жалованье, Сосо начал ненавидеть этого человека и по возможности избегать его. В характере Сосо появилась мстительность, свойственная ему и в дальнейшей жизни; он стал бунтарем против отеческой власти в любом проявлении. «Незаслуженные страшные побои, — писал Иремашвили, — сделали мальчика столь же суровым и бессердечным, каким был его отец. Поскольку люди, наделенные властью над другими благодаря своей силе или старшинству, представлялись ему похожими на отца, в нем скоро развилось чувство мстительности ко всем, кто мог иметь какую-либо власть над ним. С юности осуществление мстительных замыслов стало для него целью, которой подчинялись все его усилия»13. В 1890 г., когда Сосо было 11 лет, Бесо умер от ножевого ранения, полученного в пьяной драке. «Ранняя смерть отца не произвела на ребенка никакого впечатления, — замечает Иремашвили. — Он ничего не потерял со смертью человека, которого должен был называть отцом»14.

От побоев Виссариона страдала и Екатерина. Вполне возможно, что волевая женщина порой перечила мужу, вызывая вспышки гнева. «Мать била мальчика, — писала Светлана, основываясь на рассказах отца, — а ее бил муж»15. Однажды, сообщает она, ребенок навлек на себя гнев отца, безуспешно пытаясь защитить мать от нападок. Он бросил в Бесо нож и затем, убежав от погнавшегося за ним разъяренного отца, спрятался у соседей. Нам не известно, были ли другие столь же тягостные эпизоды; примечательно, однако, то, что Джугашвили и в пожилом возрасте помнил эту историю. И ужас, который вселили в него побои матери, помогает объяснить, почему впоследствии избиение (символическое или реальное) представлялось ему одним из видов наказания, которого заслуживали наиболее злостные отступники. Так, в письме Ленину, отправленном в 1915 г. из сибирской ссылки, Сталин, упоминая «ликвидаторов», заметил: «Бить их некому, черт меня дери! Неужели так и останутся они безнаказанными?! Обрадуйте нас и сообщите, что в скором времени появится орган, где их будут хлестать по роже, да порядком, да без устали»16. А к концу жизни, когда арестовали группу врачей, обвинявшихся в заговоре с целью умерщвления советских руководителей, Сталин будто бы вызвал следователя и проинструктировал его относительно методов получения признания следующими словами: «Бить, бить и бить»17

Таким образом, Сосо Джугашвили вырос в обстановке острого семейного конфликта и материальной нужды. К тому же одно из наиболее серьезных разногласий между матерью и отцом было связано с планами, касавшимися будущего Сосо. Екатерина хотела послать его в духовное училище Гори, что было бы первым шагом на пути к карьере священника. В 1888 г. Сосо зачислили в училище. Учитывая бедственное положение семьи, ему определили ежемесячную стипендию в 3 рубля и, кроме того, разрешили Екатерине зарабатывать в месяц до 10 рублей, прислуживая учителям18. Произошло это, однако, не без сильного сопротивления со стороны Бесо, который не разделял честолюбивого желания жены, чтобы их сын достиг в жизни более высокого положения, чем он сам. Неоднократно слышали, как он говорил ей: «Ты хочешь, чтобы мой сын стал митрополитом? Ты никогда не доживешь до этого! Я — сапожник, и мой сын тоже должен стать сапожником, да и все равно будет он сапожником!» По рассказам, Виссарион в конце концов решил осуществить свое намерение — сделать из Сосо сапожника. Приехав в Гори, он забрал мальчика из училища и в Тифлисе устроил на фабрику Адельханова, где Сосо, однако, проработал недолго. (Как оказалось, это был единственный пролетарский период в жизни Сталина.) Мучителя, и церковные служители посоветовали искавшей поддержки Екатерине смириться и, стремясь как-то ее успокоить, пообещали устроить Сосо в церковный хор экзарха Грузии в Тифлисе. Однако полная решимости женщина, не посчитавшись с советом, привела ребенка обратно в Гори и вернула в училище19 Основные детали этой истории впоследствии подтвердила сама Екатерина. В 1935 г. в интервью советскому корреспонденту она, говоря о сыне, заявила: «Учился он прекрасно, но его отец, покойный муж мой Виссарион, задумал мальчика взять из школы, чтобы обучать своему сапожному ремеслу. Возражала я, как могла, даже поссорилась с мужем, но не помогло: муж настоял на своем. Через некоторое время мне все же удалось его снова определить в школу»20. Когда примерно через год после этого инцидента Виссарион умер, Сосо, должно быть, сразу ощутил, что из его жизни исчезла зловещая тень. Однако к тому времени у мальчика уже обнаружились мстительность и озлобленность, характерные для его отца, которого он презирал. Та чуждая сила, которую олицетворял отец, каким-то образом стала сутью Сосо.

Полностью отождествлял себя Сосо только с матерью. Согласны мы или нет с утверждением, что он усвоил ее образ мыслей и черты характера, не вызывает, однако, сомнения тот факт, что он питал глубокую привязанность к матери, которая сильно повлияла на формирование его личности. Суть такого влияния раскрыл Фрейд, заметивший, что «мужчина, который был безусловным фаворитом своей матери, на всю жизнь сохраняет чувство победителя, ту самую уверенность в успехе, которая часто и приносит настоящий успех»21. В данном случае, однако, мы имеем дело не с предпочтительным (ведь других детей не было), а с чрезмерно восторженным отношением к сыну, который являлся средоточием всех материнских помыслов. Несомненно, Сосо и его будущее составляли главную цель ее существования. Она всячески выражала свою привязанность к нему, привила ему постоянное стремление к успеху, который не выпал на ее долю. В результате у Сосо сформировались «чувство победителя» и «уверенность в успехе», о которых говорил Фрейд. Он начал рассматривать себя человеком, который обязан превосходить других в любой деятельности: в мальчишечьей борьбе, преодолении крутого утеса или учебе. Сыну передалась вера матери в собственную способность добиться многого. И для этой веры были веские основания, ибо, начав посещать духовное училище, он проявил незаурядные дарования. Привыкнув к постоянному восхищению матери, он с возрастом стал воспринимать подобное отношение как должное, не только ожидая почитания, но и стремясь быть достойным его. Поощряемый поклонением матери, Сосо и сам стал идеализировать себя. Это проявлялось в отождествлении с различными героями, о чем пойдет речь ниже. Постоянная боязнь отца, который мог нанести удар по его самолюбию, неотступно сопровождавшая его детские годы, должно быть, придала дополнительный импульс процессу самоидеализации, которому сопутствовало психологически неизбежное погружение в мир иллюзий.

Такое объяснение процесса формирования характера Сосо Джугашвили подтверждается его поведением и успехами в училище. С самого начала он показал себя в высшей степени самоуверенным, обладающим чувством своей правоты во всем и сильной потребностью отличиться. Один из прежних друзей по училищу вспоминал Сосо «твердым, энергичным и настойчивым». Другой рассказывал: «К урокам он всегда был готов — лишь бы его спросили... Он всегда показывал свою исключительную подготовленность и аккуратность в выполнении заданий. Не только в своем классе, но и во всем училище считался одним из лучших учеников. На уроках все его внимание было обращено на то, чтобы не пропустить ни одного слова, ни одного понятия. Он весь был обращен в слух — этот в обычное время крайне живой, подвижный и шустрый Сосо»22. Говорили, что безусловные успехи Сосо в учении усилили существовавшую в школе напряженность в отношениях между детьми из богатых и бедных семей. Переходя из класса в класс как лучший ученик, он окончил школу в 1894 г. в возрасте 14 лет и получил диплом с отличием, который редко выдавался учащимся из бедных семей. После успешных вступительных экзаменов его приняли в Тифлисскую духовную семинарию на полное обеспечение.

Одаренный, старательный и трудолюбивый сын сапожника, очевидно, твердо решил преуспеть. Поэтому тем более знаменателен тот факт, что он не питал особой почтительности к представителям школьной администрации. Вместо смиренной покорности перед старшими, которую система образования стремилась привить, Сосо демонстрировал независимость, например смело спрашивая учителя о причинах отставания того или иного ученика, о том, каким образом их оценки могли бы быть улучшены. Однако сам он с трудом воспринимал критику. Всегда уверенный в своей правоте, он никогда не отступал от однажды сказанного. По словам бывшего соученика, учитель Илуридзе, часто пытавшийся «срезать» Сосо как вожака группы «детей нищих и несчастных», однажды попросил его назвать расстояние между Санкт-Петербургом и Петергофом. Ответ был признан неправильным, но он продолжал настаивать на своем, а когда рассерженный учитель стал угрожать и требовать извинений, Сосо замолчал, а глаза его так и расширились от гнева. В другой раз, когда группа старших ребят отправилась с надзирателем училища за город, Сосо первым с разбегу перепрыгнул через широкий ручей, а когда один из учеников, встав посредине потока и подставив собственную спину вместо переходного мостика, помог боязливому надзирателю, Сосо проворчал: «Ишак ты, что ли? Я бы самому Богу не подставил спину — не то что надзирателю»23. (Как говорили, Сосо перестал верить в Бога в 13 лет, после того как прочитал что-то написанное Дарвином или о самом Дарвине24.)

Иремашвили пишет, что Сосо был зачинщиком инцидента, происшедшего в коридоре училища, во время которого группа учеников освистала и осыпала насмешками одного особенно ненавистного преподавателя, и называет этот инцидент «первым бунтом Сосо». Но, по-видимому, придавать данному эпизоду слишком большое значение не следует, Сосо едва ли имел бы отличные успехи в учении или получил почетное свидетельство, если бы его бунтарские наклонности проявлялись бы чересчур откровенно. Кроме того, Горийское духовное училище начала 90-х годов прошлого столетия буквально пронизывал мятежный дух, поэтому молодой бунтарь вряд ли мог привлечь к своей особе слишком большое внимание. Ведь администрация училища действовала согласно установившейся практике, которая, казалось, была специально придумана для того, чтобы сделать всех учеников бунтарями, хотя мы знаем, что это не так.

Когда Сосо в 1888 г. поступил в училище, преподавание в нем велось на грузинском языке, а русский изучали как иностранный. Через два года, в разгар проводившейся царским правительством политики русификации приграничных земель, обязательным разговорным языком в классах стал русский, а грузинский занял место иностранного (два урока в неделю). На первых порах от природы говорливые грузинские ребята не могли разговаривать по-русски и постоянно переходили на свой родной язык. За это их наказывали: били кулаком или линейкой, ставили на один-два часа коленями на мелкие камешки или заставляли стоять в углу. Или же провинившийся должен был держать на вытянутой руке деревянную палку, иногда вплоть до обеда, если она не доставалась другому проштрафившемуся. Некоторые из вновь назначенных государственных чиновников, похожих на инспектора училища Бутырского (объекта упоминавшегося коридорного инцидента), еще больше накаляли обстановку, открыто демонстрируя свое презрение к грузинскому языку и вообще ко всему грузинскому. Грубые методы, с помощью которых власти пытались сделать из грузинских ребят русских мальчиков, лишь укрепляли в них чувство национальной гордости. Изучая русский язык, многие начали ненавидеть самих русских25.