Чтение онлайн

Могущество НКВД неуклонно возрастало — по решению органов производилось все больше арестов34. На первом этапе, однако, Сталин еще в значительной мере опирался на партийный аппарат. Едва ли кто-нибудь из крупных аппаратчиков и советских работников пострадал в это время35 — черед «вельмож» наступит позже, когда их обвинят, помимо прочего, в том, что под их крылом свили гнезда разоблаченные враги. Вероятно, помимо других причин, в связи с предчувствием такой возможности некоторые местные партийные функционеры не проявляли особого рвения, а то и противились массовой чистке. Более того, зачастую начальству не хотелось «вычищать» лиц с небезупречным партийным прошлым по производственным соображениям — зная за собой прошлые грехи, такие люди работали особенно усердно.

Некоторые старые большевики в руководстве на местах не предвидели грандиозного размаха репрессий в скором будущем именно благодаря скрытому характеру их подготовки и в отдельных конкретных случаях действовали, руководствуясь своей партийной совестью. Льва Копелева восстановили в Харьковском университете после того, как он поехал в Киев и рассказал свою историю отцу знакомой девушки — старому большевику, имевшему дружеские отношения с наркомом просвещения Украины Затонским и представителем НКВД на Украине Балицким36. Когда Евгения Гинзбург подала апелляцию в бюро райкома, его секретарь настоял на отмене выговора — взамен ей поставили на вид «недостаточную бдительность»37. В Смоленске секретарь обкома Иван Румянцев наложил на письме одной женщины резолюцию, в которой указывалось на возможность «ошибки». В письме женщина жаловалась, что ее обвиняют в преступной связи с сосланным мужем, с которым она давно развелась, и жизнь ее от этого стала просто невыносимой38. Очевидно, таких случаев было немало, ибо в резолюции по докладу Ежова на пленуме ЦК 21-25 декабря 1935 г. говорилось о партийных руководителях, которые, «несмотря на неоднократные предупреждения ЦК ВКП(б)», не поняли огромного значения проверки партийных документов и даже «в ряде случаев оказали прямое сопротивление этому важнейшему мероприятию по укреплению рядов ВКП(б)»39.

Как только в начале 1936 г. проверка партийных документов была завершена, началась новая кампания — по сути, снова чистка, которую назвали «обменом партийных билетов». Для наведения еще большего порядка в «партийном доме» оказалось необходимо заменить партийные билеты образца 1926 г., как пояснил журнал «Большевик», с целью обеспечить «действительно централизованный учет коммунистов». Подчеркивалось, что обмен партийных билетов не является чисто технической процедурой: «Проверка партийных документов очистила партию от врагов. Обмен партийных документов должен продолжить очищение рядов партии». Пока что ставилась задача очистить партию не столько от враждебных элементов, сколько от пассивных членов, которым недоставало «органической связи» с партией и которые не интересовались ее историей, не изучали ее политику и уклонялись от активной работы по агитации и пропаганде40

Пассивных членов партии, которым не выдали новых партийных билетов, оказалось очень много. В большинстве своем это были просто аполитичные люди, и Сталин посчитал нужным проявить именно к ним снисходительность. На пленуме ЦК 1-4 июня 1936 г. он возражал против исключения скопом всех «пассивных элементов». Он сказал, что не стоило, например, ивановских ткачих исключать из партии за недостаточную политическую грамотность — дело парторганизаций заботиться о повышении уровня их политической подготовки41. О том же говорилось в появившейся незадолго до пленума передовой статье «Правды», не подписанной, но выдержанной в характерном для Сталина безапелляционном тоне: «Общеизвестно, что сын за отца не отвечает, а внук за деда и подавно». Почему же в таком случае исключили из партии и уволили с работы братьев Михаила и Алексея Поповых, вся вина которых заключалась в том, что их дед, умерший двадцать лет назад, имел когда-то мясную лавку? Чистка должна быть направлена не столько против пассивных членов партии, сколько против «вражеских и чуждых элементов». Истинная большевистская бдительность заключается в способности распознать и безжалостно разоблачить настоящего врага, отличить его от простого нарушителя партийной дисциплины или партийной этики42. Настоящими врагами были люди, подобные директору Смоленской электростанции, который однажды имел неосторожность сказать, что материальное положение рабочих ухудшается43.

Зарождение показательного процесса ьш ;•••'

Все это было лишь прелюдией к массовому террору, который Сталин начнет по окончании всех приготовлений. Последние не ограничивались только проверкой партийных документов, обменом партбилетов и налаживанием механизма репрессий.

Близился следующий этап чистки, который должен был затронуть высший эшелон партийного руководства. Для его оправдания Сталину нужны были гораздо более весомые политические основания, чем материалы молниеносных процессов «Ленинградского центра» и «Московского центра», на которых лидеры бывшей оппозиции приняли на себя лишь моральную и политическую ответственность за убийство Кирова. Требовалось сенсанционное разоблачение давнего и разветвленного контрреволюционного заговора партийно-государственной верхушки, имевшего целью убийство Сталина и Кирова и уничтожение советской власти.

Для пущей убедительности главари заговора должны были публично дать показания, подтверждающие его существование. Перед Сталиным и исполнителями его замысла — Ежовым, Ягодой и его непосредственными подчиненными в НКВД — встала двоякая задача: разработать подробный сценарий и заставить Зиновьева, Каменева и пр., включая видных большевиков с троцкистским прошлым, публично признаться, что они, выполняя полученные из-за границы директивы Троцкого, действительно играли ведущую роль в большом террористическом заговоре. Таким образом будет обеспечено правдоподобное и всем понятное обоснование для массового террора, появится возможность обвинить в изменнических действиях других бывших оппозиционеров и продолжить аресты высокопоставленных партийных работников. Сталинская жажда мести будет утолена, он одержит триумфальную победу над ненавистными врагами — на суде они будут признаны виновными в ужасных преступлениях, и их имена будут навеки опозорены44.

Склонить намеченных обвиняемых к сотрудничеству со следствием и признанию в участии в воображаемом заговоре оказалось не так-то легко — на подготовку процесса потребовалось около полутора лет. Признанные виновными на январском процессе в 1935 г. Зиновьев, Каменев и прочие осужденные были направлены в Верхнеуральский иолитизолятор. По свидетельству видевшего их там Чилиги, Зиновьеву разрешили привезти с собой связку книг о фашизме — он в то время особенно интересовался этим предметом. Летом 1935 г. Зиновьева и Каменева вернули в Москву и вновь судили закрытым судом, вменив им и еще тридцати четырем подсудимым в вину подготовку покушения на Сталина. Хотя свидетелем обвинения против Каменева выступил его брат, художник Розенфельд, Каменев категорически отверг все обвинения. В итоге вместо вынесенного Каменеву на процессе в январе 1935 г. приговора к пяти 'годам на этот раз его приговорили к десяти годам заключения. О повторном суде Чилига узнал, когда Зиновьева и Каменева вернули в Верхнеуральск45. Однако решающий период подготовки к главному процессу был еще впереди.

В апреле 1935 г. из мест ссылки и лагерей в Москву привезли около трехсот бывших оппозиционеров. В результате обработки на Лубянке примерно пятнадцать человек вынудили дать такие показания, чтобы задуманный открытый процесс выглядел правдоподобно. О методах «убеждения», которые к ним применили на Лубянке, можно судить по хвастливому утверждению тогдашнего замнаркома внутренних дел Л.М. Заковского, в прошлом уголовника, осужденного царским судом за убийства. Заковский говорил, что у него сам Маркс сознался бы в том, что работал на Бисмарка. За месяц до начала судебного спектакля, в августе 1935 г., по инициативе Сталина следственные органы получили секретную инструкцию, разрешавшую применять любые методы допроса (т. е. пытки) в отношении «шпионов, контрреволюционеров, белогвардейцев, троцкистов и зиновьевцев». Что касается все еще упиравшегося Каменева, Сталин угрожающе сказал руководителю одной из следственных групп Миронову: «Не приходите ко мне без признания Каменева»46.

Кроме настоящих лидеров старых большевиков, выбранных на роль подсудимых, действующими лицами спектакля стали несколько подставных обвиняемых — одни охотно, других заставили. Подставными обвиняемыми, назначение которых заключалось в даче ложных показаний, чтобы следователям легче было вменить самые гнусные преступления в вину главным фигурам на процессе, стали агент НКВД В. Ольберг, бывший начальник Главхлопкопрома И. Рейнгольд, в свое время имевший связи с Каменевым, и бывший заведующий секретариатом Зиновьева Р. Пикель. План подготовки процесса заключался в следующем: сначала построить легенду заговора на основе показаний подставных обвиняемых, затем предъявить ее главным обвиняемым и вынудить их согласиться давать соответствующие показания в ходе судебного разбирательства. Тех, кто будет сломлен раньше, следствие использует для воздействия на упирающихся47

Сталин торопил, но главные обвиняемые долго не сдавались. Им сутками не давали спать, следователи сменяли друг друга, и непрерывный допрос на «конвейере» мог продолжаться до девяноста часов, им угрожали смертью родных и близких, убеждали, что высшие интересы партии требуют их признания и соответствующих показаний; согласившимся сотрудничать обещали сохранить жизнь и жизни их близких и единомышленников — и все же следователям потребовались месяцы, чтобы сломить обвиняемых и добиться их согласия дать нужные показания на открытом суде. Среди следователей ходила пущенная Сталиным поговорка, что нужно сесть на подследственного верхом и не слезать, пока он не даст показания48.

Чтобы легче было заставить подсудимых оговаривать себя на готовившемся и будущих процессах, Сталин придумал особо изощренный способ моральной пытки — угрожать репрессиями в отношении их детей. В апреле 1935 г. вышел указ ЦИК и СНК СССР «О мерах борьбы с преступностью среди несовершеннолетних», который предусматривал уголовную ответственность с двенадцатилетнего возраста за преступления, связанные с насилием, за убийства и попытки совершить убийство «...с применением всех мер уголовного наказания» (т. е. и смертной казни). В посвященной этому указу редакционной статье «Правды» говорилось, что были случаи, когда люди использовали детей «в своих лично-преступных, контрреволюционных, антигосударственных целях», — явный намек ббвиняемым на будущих политических процессах, что от их поведения может зависеть судьба их детей49 Этот указ использовали для давления на Каменева-, ему заявили, что, если он и дальше будет упорствовать, его младшему сыну, который якобы подстерегал автомобиль Сталина с целью покушения, несдобровать — он будет арестован и к нему будет применена высшая мера наказания50. Сам факт появления комментариев к этому варварскому указу в передовице «Правды» должен был убедить теперешних и будущих обвиняемых в том, что своей несговорчивостью они могут создать серьезную угрозу жизни своих детей. Когда речь шла о тех, кого Сталин считал врагами, сын за отца отвечал.