Чтение онлайн

В XVIII в. принцип доступности чинов и рангов в зависимости от способностей и рвения служащего независимо от его происхождения, положенный в основу Табели о рангах, практически был сведен на нет рядом классовых ограничений71. Напротив, в середине 30-х годов путь наверх был открыт для всех, кроме заключенных.

Сталин знал, что большинство людей, а не только большинство зрителей в театре были в душе, как писал Горький Афиногенову, «сукиными детьми прошлого». Приверженность старым русским традициям была еще сильна, особенно среди крестьянства — класса, из которого Сталин собирался черпать пополнение новой советской элиты, занимавшей освобождаемые арестованными посты. Следовательно, по мысли Сталина, в эпоху террора требуется проводить политику выборочного восстановления этих традиций.

Пропаганда советского патриотизма приобрела размах в 1934 г. Слово «родина» вновь получило права гражданства в Уголовном кодексе, обнародованном 9 июня 1934 г. Государственная измена именовалась в кодексе «изменой родине». С тех пор слово «родина» прочно вошло в советский лексикон. Уже в июле Радек поместил в «Известиях» статью «Моя Родина», в которой он поведал читателям, как такой большевик, как он, по его собственному описанию онемеченный польский еврей, преклоняется пред алтарем советского патриотизма72.

Страну, которой советским патриотам настоятельно рекомендовалось гордиться, называли Советской Россией, ведомой к победам Сталиным. Это определение дал Давид Заславский, журналист с антибольшевистским прошлым, поставивший свое бойкое перо на службу генсеку. Заславский писал, что старая Россия не могла быть достойным объектом поклонения для истинного патриота, но Советская Россия — совсем другое дело. Он процитировал проникнутые мистическим национализмом строки из «Мертвых душ» Гоголя, в которых Россия предстает в образе «бойкой тройки», мчащейся неведомо куда: «Русь, куда ж несешься ты? Дай ответ. Не дает ответа. Чудным звоном заливается колокольчик; гремит и становится ветром разорванный в куски воздух; летит мимо все, что ни есть на земле, и, косясь, постораниваются и дают ей дорогу другие народы и государства». Однако на самом деле, утверждал Заславский, другие народы и государства не сторонились и не давали России дорогу — напротив, они смотрели на отсталую Русь с усмешкой, били ее нещадно и систематически. Теперь — дело другое, теперь народ по праву может гордиться своей страной73.

В воскрешении слова «родина», когда на юридическом языке государственную измену стали именовать изменой родине, было нечто большее, чем просто словесное совпадение, — между политикой чисток и репрессий и политикой популистского традиционализма существовала тесная взаимосвязь. В 1935 г. литератор Борис Левин хорошо это понял, дав своей пьесе название «Родина». На заданный ему однажды вопрос, о чем пьеса, Левин ответил, что пьеса, во-первых, о нором смысле слова «патриотизм» и, во-вторых, о необходимости быть на страже и разоблачать происки врагов. Сюжет пьесы сводился к конфликту между подлинными патриотами советской страны и русскими эмигрантами-шпионами, которые, конечно, никоим образом не могли быть патриотами74. Так бдительность и готовность помочь сталинскому режиму уничтожить врагов превратились в важнейшие элементы советского патриотизма.

С 1935 г. в советских газетах одна за другой начали появляться памятные статьи о видных деятелях дореволюционной России, таких, как литераторы-радикалы Чернышевский, Белинский и Добролюбов, ученый Ломоносов, драматург Островский, художник Репин. В том же году была создана Всесоюзная Пушкинская комиссия из 48 членов во главе с Горьким. Перед комиссией была поставлена задача популяризации сочинений Пушкина и подготовки к празднованию в 1937 г. столетней годовщины его смерти. Вскоре после Октября Маяковский писал.- «Мы расстреливаем старых генералов! Почему бы и Пушкина не расстрелять?». Теперь номер «Правды», в котором сообщалось о предстоящем торжестве, вышел с передовицей, озаглавленной «Великий русский поэт»75.

На сцену вернулись русские народные песни и танцы. Сталин посетил генеральную репетицию концерта, подготовленного Краснознаменным ансамблем песни и пляски РККА для выступления перед участниками VII Съезда Советов в 1935 г. Сталин особо выделил русскую народную песню «Калинка» в исполнении четырех матросов и предложил включить ее в постоянный репертуар76. В том же году партийная элита почтила своим присутствием концерт в Большом театре. Сталин, в большевистской душе которого, оказывается, тоже гнездился «сукин сын прошлого», с удовольствием аплодировал самодеятельному ансамблю, исполнившему «Камаринскую» под аккомпанемент оркестра народных инструментов. На следующий день «Правда» откликнулась редакционной статьей, в которой, в частности, говорилось: «Все возрастающий интерес к народному танцу и народной песне — явление здоровое и жизненное. Это правильный путь и для всего советского музыкального искусства»77

Сталин охотно демонстрировал свою приверженность народным традициям. В 1935 г. в Красной Армии были восстановлены казачьи части с их традиционной формой. В борьбе с революционным движением царизм использовал казаков как карательную силу, в Гражданскую войну они составили костяк бе-

лых армий, после войны большевики распустили казачьи части. На торжестве в Большом театре 6 ноября 1936 г. в присутствии Сталина Краснознаменный ансамбль начал концерт исполнением «Дубинушки», затем на сцене появились донские и кубанские казаки и спели песню о Сталине. После этого исполнялись старинные казачьи песни, и в заключение казаки приветствовали Сталина многократным «ура!» и подбрасыванием фуражек78. Многие старые большевики, на чьих лицах остались шрамы от казачьих шашек, едва ли могли расценить это представление иначе, чем кощунство79.

Возрождая некоторые русские традиции, Сталин несколько умерил антирелигиозный пыл партийных безбожников. Советская культура противопоставила традиционным религиям новую и единственно правильную — марксизм-ленинизм. Школа и комсомол неустанно вели антирелигиозную пропаганду, активно действовал Союз воинствующих безбожников во главе с Ярославским. В годы пятилетки церкви повсеместно закрывались, духовенство подвергалось преследованиям, но полностью вытравить религиозные чувства, особенно в деревне, не удалось. В 1937 г. вышла брошюра Ярославского, в которой говорилось, что верующие все еще составляют около двух третей населения80. Одной из причин живучести «религиозных предрассудков» было то обстоятельство, что в пятилетку индустриализации сотни тысяч молодых матерей стали работницами фабрик и заводов, а их дети, дети революции рожденные в 20-е годы, попали под влияние бабушек и дедушек, которые упорно хранили Бога в душе и иконы в доме, молились и тайком крестили детей в церкви. В таких условиях не каждый ребенок мог с легкостью вернуться домой из школы и заявить, что «Бога нет».

В 1934 г. накал антирелигиозной кампании значительно снизился. Мало-помалу сходила на нет активность Союза воинствующих безбожников — перестала выходить его газета «Безбожник», а количество членов общества резко сократилось. Перед Пасхой в 1935 г. власти разрешили продавать на рынках, а затем и в государственных магазинах все, что нужно для выпечки традиционных пасхальных куличей81. На Новый год, несомненно с ведома и одобрения Сталина, народу милостиво разрешили ставить дома елки — правда, не рождественские, а «новогодние». Поскольку по календарю русской православной церкви Рождество приходится на 7 января, верующих вполне устраивала елка на Новый год. Сталину хотелось, чтобы народ связал ослабление гонений на религию с его именем. В апреле 1936 г. в Москве состоялся X съезд ВЛКСМ. Один из докладчиков, ЕЛ. Файнберг, в своем выступлении сообщил делегатам, что при обсуждении проекта нового Устава Сталин отклонил статью, обязывающую комсомольцев «решительно и беспощадно» бороться с религией. Вместо такой борьбы им предписывалось «терпеливо... разъяснять вред религиозных предрассудков»82.

Вскоре, выступая на VIII Съезде Советов по вопросу о проекте новой Конституции, Сталин высказал возражения против двух предложенных антирелигиозных поправок. Поправку, предусматривающую полный запрет на отправления религиозных культов, он отверг «как не соответствующую духу нашей Конституции». Вторая поправка лишала прав избирать или быть избранными не только бывших белогвардейцев и прочих «бывших», не занятых общественно-полезным трудом, но также и духовенство. Возражая против обоих вариантов, Сталин заявил, что настало время пересмотреть давно действующий закон о лишении нетрудовых и эксплуататорских элементов права участвовать в выборах. «Во-первых, — сказал он, — не все бывшие кулаки, белогвардейцы или попы враждебны Советской власти»8^. Эта речь, одна из наиболее широко освещавшихся, цитируемых и комментируемых речей Сталина, была произнесена в ноябре 1936 г., когда тысячами гибли большевики (и не только большевики), когда уже разворачивался новый этап безудержного террора.

и :т н

Народный вождь

Ни царь-плотник, ни его предшественники — родовитые князья не отгораживались от народа блеском и великолепием своего царственного величия. Платонов рисовал Московского государя монархом, понимавшим «высокое значение народного вождя», опиравшимся «на всю народную массу» и ведшим ее «не только к национальному единству, но и к международному главенству во всем православии»84. Иван Грозный в изображении Виппера также был вождем, воюющим с изменнической боярской аристократией в единстве с русским народом и на благо России. Подобно своим царственным предшественникам, Сталин теперь взял на себя роль народного вождя, царя, но с популистской аурой. Созывая в конце 1936 г. Съезд Советов для принятия новой конституции, Сталин мог бы по праву сравнить себя с Иваном Грозным, созвавшим первый Земский собор во время тогдашнего террора.