Чтение онлайн

Высказать собственное мнение по поводу происходившего на Украине заставило Сталина, скорее всего, ещё и знакомство с одесской историей, идеями Хвылевого, а также беседа с Шумским, состоявшаяся несколько позже — 20 апреля.

Нарком просвещения Украины, по словам генсека, выразил недовольство весьма многим. Тем, что «украинизация идёт туго… на неё смотрят как на повинность, которую выполняют нехотя», а «партийная и профсоюзная верхушка… тормозит… украинизацию».

Чтобы выправить положение, Шумский предложил «прежде всего изменить состав партийной и советской верхушки под углом зрения украинизации… Выдвинуть на пост председателя Совнаркома Гринько (бывшего боротьбиста. — Ю.Ж.), на пост секретаря ЦК КП (б)У (то есть на место, занимаемое Кагановичем. — Ю.Ж.) Чубаря, улучшив состав Секретариата и Политбюро». Но особое недовольство нарком выразил работой Кагановича. Позволил себе заявить: «Результаты организационного начала в работе т. Кагановича, результаты метода оттирания советских учреждений и руководителей этих учреждений скажутся в ближайшем будущем, причём он не ручается, что эти результаты не получат формы серьёзного конфликта».

Иначе говоря, Шумский предъявил ультиматум. Потребовал всемерного ускорения украинизации и для того — смены партийного и советского руководства республики.

Понимая, насколько далеко зашло положение на Украине, Сталин пытался отвечать собеседнику предельно сдержанно. Согласился, «что целый ряд коммунистов на Украине не понимает смысла и значения» украинизации, почему «нужно произвести перелом в кадрах наших партийных и советских работников, всё ещё проникнутых духом иронии и скептицизма в вопросе об украинской культуре и украинской общественности».

Вместе с тем Сталин резко поправил Шумского, да и не только его, в главном: «Можно и нужно украинизировать, соблюдая при этом известный темп, наши партийный, государственный и иные аппараты, обслуживающие население. Но нельзя украинизировать сверху пролетариат. Нельзя заставлять русские рабочие массы отказаться от русского языка и русской культуры и признать своей культурой и своим языком украинский. Это противоречит принципу свободного развития национальностей. Это была бы не национальная свобода, а своеобразная форма национального гнёта».

Не ограничившись этим, в общем-то частным вопросом, Сталин более решительно заявил: «При слабости коренных коммунистических кадров на Украине это движение (украинизация. — Ю.Ж.), возглавляемое сплошь да рядом некоммунистической интеллигенцией, может принять местами характер борьбы за отчуждённость украинской культуры и украинской общественности от культуры и общественности общесоветской, характер борьбы против Москвы вообще, против русских вообще, против русской культуры (выделено мной. — Ю.Ж.)».

«Я не буду доказывать, — продолжил Сталин, — что такая опасность становится всё более и более реальной на Украине. Я хотел бы только сказать, что от таких дефектов не свободны даже украинские коммунисты. Я имею в виду такой всем известный факт, как статью известного коммуниста Хвылевого в украинской печати. Требования Хвылевого о „немедленной дерусификации пролетариата” на Украине, его мнение о том, что „от русской литературы, от её стиля украинская поэзия должна убегать как можно скорее” его заявление о том, что „идея пролетариата нам известна и без московского искусства", его увлечение какой-то мессианской ролью украинской „молодой" интеллигенции, его смешная и немарксистская попытка оторвать культуру от политики, всё это и многое подобное в устах украинского коммуниста звучит теперь (не может не звучать!) более чем странно. Хвылевой не смеет сказать в пользу Москвы ничего другого, как призвать украинских деятелей бежать от Москвы „как можно скорее”. И это называется интернационализм!»

Конечно же, напрочь отверг Сталин стремление Шумского обязательно сменить на Украине партийно-советское руководство.

«Что значит, — вопросил генсек, — выдвинуть теперь Гринько на пост председателя Совнаркома? Как могут расценить это дело партия в целом и партийные кадры в особенности? Не поймут ли это так, что мы держим курс на снижение удельного веса Совнаркома? Ибо нельзя же скрыть от партии, что партийный и революционный стаж Гринько много ниже партийного и революционного стажа Чубаря» [133] .

Всё это Сталин не только высказал лично Шумскому, но и повторил в письме, адресованном «тов. Кагановичу и другим членам ПБ ЦК КП(б)У», не публиковавшемуся до 1934 года. Иначе — более резко, категорично — осудить украинизацию тогда Сталин никак не мог. Ведь в противном случае ему пришлось бы дезавуировать постановление XII партсъезда по национальному вопросу, потребовать ещё и свёртывания коренизации (на Украине её форма — украинизация) в остальных союзных, в автономных республиках.

Поступить же именно так генсеку мешало очень многое. Слишком уж памятным для руководства страны оставался мятеж в Грузии в позапрошлом году, хотя и продолжавшийся всего неделю, но заставивший изрядно переволноваться в Москве. Столь же неприятными были воспоминания и о другом мятеже — уже прошлогоднем, якутском, с которым из-за отдалённости республики, её громадной территории, да ещё и весьма сурового климата справиться не удавалось много месяцев. И всё же и грузинский, и якутские мятежи показались бы детскими забавами, произойди они же на Украине. Скорее всего, тот самый «серьёзный конфликт», которым грозил Шумский, обернулся бы новой гражданской войной. Более страшной, нежели завершившаяся, ибо она оказалась бы межнациональной.

Всё это сковывало Сталина по рукам и ногам. Не позволяло действовать решительно, а вынуждало ограничиваться всего лишь осторожным письмом с рекомендациями да советами, не более. Зато члены харьковского ПБ, понимая всю свою полную безнаказанность, явно не торопились выполнять пожелания генсека. Лишь месяц спустя, в конце мая, ответили Сталину. Также письмом. Личным. Внешне покаянным, но в котором ни на йоту не отступили от занятых позиций.

«Заявляем категорически, — писали они, — что мысли т. Шумского, как они излагаются в Вашем письме, отнюдь не являются его откровением, а твёрдо проводимой линией ЦК КП(б)У. Независимо от панических выводов т. Шумского ЦК КП(б)У наметил и проводит украинизацию, подводя под последнюю не только село, но и город, не только крестьянство, но и пролетариат».

Тут же поспешили оговориться, чтобы не перечить Сталину открыто:

«ПБ ЦК КП (б)У в то же время высказывается против насильственной (выделено мной. — Ю.Ж.) украинизации русских рабочих». Но не сообщили об отмене каких-либо прежних решений и постановлений. Более того, свои расхождения с Шумским свели к тому, что он «и его единомышленники часто склонны понимать под украинскими работниками только украинцев по национальности, и то не всех, а фактически людей, имеющих стаж пребывания в национально-социалистических партиях в прошлом (т. е. боротьбистов — Ю.Ж.)» [134] .

Всё то, о чём члены харьковского ПБ написали Сталину, они ранее сформулировали в своём решении от 19 мая «Предварительные итоги украинизации» [135] , принятом по предложению секретаря ЦК В.П.Затонского, дважды — в 1917–1918 и 1922–1924 годах — занимавшего должность наркома просвещения УССР. Затем повторили, но уже в развёрнутом виде, как тезисы «Об итогах украинизации», 29 мая утверждённых ПБ [136] , вынесенных на рассмотрение открывшегося 2 июня пленума ЦК вместо традиционного в таких случаях проекта резолюции и изложенных в докладе Затонского, вызвавшем резко отрицательные отзывы многих, принявших участие в дискуссии, продолжавшейся два дня.

«А.Иванов: Украинцы, которые входили в нашу партию, действительные украинцы, считались изменниками. Вот как стоял вопрос. Это пустило такие глубокие корни, что как только говорили по-украински, рабочие считали это петлюровщиной. Для этого у них имелись свои основания» [137] .

«Березин: Рабочие — родители детей, обучающихся в одной из школ, пришли в органы власти с заявлением с большим количеством подписей и просили, подкрепляя это угрозой пожаловаться т. Петровскому (председателю Всеукраинского ЦИКа. — Ю.Ж.), чтобы дали возможность их детям учиться на русском языке… Мы подумали и уступили им» [138] .