Чтение онлайн

Устинов был министром эпохи научно-технической революции, когда технические науки и индустрия для армии были не менее важны, чем военное искусство и спорт. В Генштабе опорой устиновской империи были последние мощные умы нашей армии – маршалы-конкуренты Огарков и Ахромеев. Именно Устинов поставил Огаркова во главе Генштаба – вместо маршала В.Г. Куликова. Первым заместителем министра обороны стал готовый к неутомимой работе маршал С.Л. Соколов – талантливый организатор учений, боевой подготовки войск. Да, он ценил профессионалов и умел разглядывать в людях профессионализм, но многим генералам пришлось стерпеть и жесткий устиновский стиль управления с публичными взбучками провинившихся генералов, невзирая на заслуженные седины.

Мы запомнили его уже в маршальском мундире. На глянцевых страницах армейских журналов отретушированный образ министра напоминал лубочных богатырей: больно торжественно он выглядел при всех регалиях. Две звезды Героя Социалистического Труда, одна – Героя Советского Союза; Ленинская премия, наконец, 11 орденов Ленина. По орденам Ленина за всю историю Устинов уступал только куда менее влиятельному любимцу фортуны Патоличеву. Даже у наградолюбивого Брежнева их насчитывалось восемь. Разве было в Советском Союзе дело важнее оборонки? Сорок пять лет Устинов пребывал на руководящей работе в самой престижной, элитарной, успешной советской отрасли. «Горе тому, кто станет жертвой столь медленных челюстей», – говорили о Сталине. Эту хватку переняли у вождя молодые наркомы военных лет, умевшие неотвратимо, как бронепоезд, двигаться из точки отправления в точку назначения, сметая все преграды.

Так сложилось, что многие руководители брежневской поры надолго олицетворили общее представление об эталоне и норме. Устинов во главе армии – такое же коренное явление брежневизма, как Виктор Тихонов «на хоккее», Григорович – во главе балета или верховный главнокомандующий куклами Сергей Образцов, который достиг вершин еще при Сталине, но именно при Леониде Днепродзержинском получил образцово-показательный театр с волшебными часами. Все как на подбор – фанатики своего дела и прирожденные лидеры, внушавшие трепет и уважение. Ритуальные славословия генсеку Устинов произносил органично и деловито, без карикатурного подобострастия, но неизменно именно он становился инициатором очередного награждения Брежнева.

На парадах, за которыми в те годы следили затаив дыхание, и не только в СССР, Устинов держался, может быть, без гусарской удали Андрея Антоновича Гречко, но все-таки выглядел молодцом. Глядел из-под очков чрезвычайно серьезно, говорил с чувством, толком и расстановкой, честь отдавал браво. Муляжи ракет двигались по Красной площади весьма грозно.

Устинов был ближайшим другом Брежнева из титанов Политбюро (из Черненко получился лишь дженерик политического титана). «Как и Брежнев, Устинов был довольно далек от всякого рода культурных проблем… Устинов, как и Брежнев, был человеком общительным, доброжелательным, оптимистом по натуре», – вспоминает Александров-Агентов. Только куда меньше было в Брежневе металлического трудоголизма. Работать с восьми утра до часа ночи и позже, снимая стружку в порядке четкой очереди с разных генералов, академиков, конструкторов, оружейников, – таким был стиль Устинова. А выходных он не признавал. На заседаниях Политбюро Устинов никому не позволял вмешиваться в оборонные вопросы: окатывал надменностью, не считаясь с чинами. Он старался не пускать посторонних в свою епархию, одергивая любые поползновения со стороны хоть Косыгина, хоть Кириленко. И властного маршала опасались, несмотря на свойственные ему добродушно простецкие интонации развеселого «Лихача Кудрявича». В своей области этот кадр хотел решать все.

В воспоминаниях Устинов не откровенничал: получился гладкий коллективный труд литконсультантов и стареющего маршала, напоминающий слог директив и селекторных совещаний. Но некоторые намерения и пристрастия маршала просочились в цельнометаллический текст. К середине восьмидесятых вполне вероятной идеологической перспективой была реабилитация сталинской системы. Приметы этой неосуществленной кампании, задушевной, как календарик с генералиссимусом на железнодорожной станции Гори: возвращение партбилета пенсионеру Молотову, фильм Евгения Матвеева по роману Чаковского «Победа», демонстративно бурные аплодисменты после упоминания заслуг И.В. Сталина в речи Горбачева 9 мая 1985 года. Устинов, в отличие от авиаконструктора Яковлева, воздерживается от развернутой апологии Сталина, но реплики Верховного вспоминает с явным благоговением. Сталинское умение вникать в нюансы военного производства так и осталось для поседевшего наркома идеалом управленческой манеры: «Сталин обладал уникальной работоспособностью, огромной силой воли, большим организаторским талантом. Понимая всю сложность и многогранность вопросов руководства войной, он многое доверял членам Политбюро, ЦК, ГКО, руководителям наркоматов, сумел наладить безупречно четкую, согласованную, слаженную работу всех звеньев управления, добивался безусловного исполнения принятых решений. При всей своей властности, суровости, я бы сказал, жесткости, он живо откликался на проявление разумной инициативы, самостоятельности, ценил независимость суждений… Он поименно знал практически всех руководителей экономики и Вооруженных Сил, вплоть до директоров заводов и командиров дивизий, помнил наиболее существенные данные, характеризующие как их лично, так и положение дел на доверенных им участках» (Устинов Д.Ф. «Во имя победы»).

Шершавое слово «работоспособность» для бессонного наркома – ключевое. Толковый и работоспособный руководитель знает по именам сотни подчиненных, готов работать сутки-другие без сна, на глазах рабочих лично проверяет работу новых станков, спускается в глубокие ангары, резво залезает на «верхотуры». Это уже не про Сталина, это про Устинова. Он ловил одобрительные взгляды рабочих и, как артист, рассчитывал на сильное впечатление. То, что сегодня окрестили харизмой руководителя, в те времена называли трудовой закваской, которую, как говорил Устинов, рабочие сразу чувствуют в начальнике.

Генерал Волкогонов в устиновские годы служил заместителем начальника Главпура, а после перестроился как никто другой, слыл одним из идеологов Новой России, обнаружив весьма либеральные взгляды. Стал советником Ельцина, принялся разоблачать советские мифы. Уж тогда ему было вольно вспоминать об Устинове в критическом ключе. И все-таки Волкогонов признал: «То был человек, способный в военной промышленности и невозможное сделать возможным». Но добавил: «Это был, пожалуй, последний министр обороны, готовый раздеть страну донага, но сделать СССР самой мощной военной державой». И это тоже правда, хотя именно старания Устинова позволили России и после нулевого военного бюджета девяностых годов прошлого столетия сохранить боеспособность армии. Невероятная энергия Устинова нуждалась в строгом руководстве, если угодно, в комиссарском укороте. А после болезни Брежнева, отставки Косыгина и выдвижения унылого Черненко управленцы, сосредоточившие в своих планшетах реальную власть, почувствовали себя всесильными. Пьяный воздух свободы сыграл злую шутку с самыми энергичными и способными из наркомов сталинской выучки… Бесконтрольность в политике – это соблазн, превращающий самых талантливых людей в наиболее опасных.

С болезнями Брежнева усиливалось влияние триумвирата «Андропов – Громыко – Устинов». Ответственность за ввод войск в Афганистан ложится именно на этот треугольник. Дипломатия чувствовала поддержку могущественной армии и разведки – и не могла воздержаться от экспансии, приглушив инстинкт самосохранения.

После смерти Андропова Устинов стал, пожалуй, самым влиятельным человеком в СССР. Но это продолжалось недолго. Ведь он уже перенес две операции из-за злокачественной опухоли… Болезни не лишили маршала работоспособности, он до последних дней держал в руках управленческие нити.

Смерть Устинова накануне нового года, 20 декабря 1984 года, воспринималась как эпилог к великой эпохе. Через несколько месяцев умер и Черненко, потом прошел знаменитый Апрельский пленум, а еще через три года заседания Политбюро стали походить на совещания пожарной команды в погорелом городе. Меньше трех лет город оружейников – Ижевск – носил имя Устинова. Ушла плеяда хозяев положения – кадров, которые решали все. А наша военная промышленность до сих пор движется за счет импульса от большого устиновского толчка. Чтобы с чистой душой забыть об Устинове, нужно хотя бы в чем-то превзойти сталинского наркома и брежневского вельможу. А на таких условиях мы вряд ли когда-нибудь его забудем.

За что критикуют Устинова теоретики и практики перестройки? Некоторые ниспровергатели просто ненавидят, демонизируют промышленного маршала. Устинова справедливо считают ярым сторонником милитаризированной экономики, лоббистом военной промышленности. Есть мнение, что именно колоссальные затраты на оборону привели Советский Союз к кризису, мешали повысить уровень жизни, связывали руки Госплану. Можно ли быть военной сверхдержавой в условиях товарного дефицита, когда во многих областях РСФСР продукты распределялись по карточкам? Устиновский военно-промышленный комплекс называют «государством в государстве», которое истощило страну. Скажем, академик Николай Шмелев окрестил Устинова «самым разрушительным для страны человеком». Чем мог бы ответить на упреки Устинов? Да, ВПК был промышленной империей, в этом смысле сталинский СССР продолжал традиции Петра Великого в масштабах ХХ века. Есть такой афоризм: «Что полезно для Дженерал Моторз – то полезно для Америки». Пожалуй, лозунг «что полезно для ВПК – то полезно для России» еще более справедлив. Такова российская специфика, что техническая модернизация и развитие науки в нашей стране возможны только вокруг военной промышленности. Пример истории США (в особенности – последних тридцати лет) показывает, что именно военная мощь этой страны позволяет ей укреплять лидерские позиции в финансовом мире, в международной торговле, не говоря уж о политической жизни. Пока армия Соединенных Штатов остается мощной – никакие долговые ямы Вашингтону не страшны. Кроме того, устиновский ВПК создавал конкурентоспособную продукцию, которой можно успешно торговать на международных рынках. Особенно споро идет торговля оружием, когда страна доминирует во влиятельных военных союзах, когда военная экспансия державы выражается в базах по всему миру… Устиновский ВПК создавал в СССР многомиллионный средний класс – образованный, уважаемый, профессионально амбициозный, относительно благополучный материально. Еще раз подчеркну – это был многомиллионный класс, а не узкая элитарная прослойка. Это – ученые, инженеры, рабочие. Добавьте к ним офицерский корпус, добавьте близких родственников – и получится большинство населения России. Разве большинство может быть балластом? С устиновской военно-промышленной гигантоманией боролись под флагом конверсии. Конечно, нужно было приспосабливать военные предприятия к производству важной гражданской продукции – скажем, дефицитной бытовой техники. Но военную промышленность уничтожали размашисто и безапелляционно, ее душили. В результате утрачиваются традиции, развеян по ветру тот самый военно-промышленный средний класс… Другой вопрос – недостаточная (очень мягко говоря!) оснащенность российской армии современным отечественным вооружением. И это – в условии войн, которые Россия сама себе придумывает с 1994 года. Устиновская политика соответствовала задачам сверхдержавы, она, кроме прочего, застраховывала нас от сепаратизма, от всего того, что случается с государством по старому закону: «Слабых бьют».

Нельзя снимать ответственность с Д.Ф. Устинова за начало афганской кампании. В Афганистане мы встретились с серьезным противником. Самым геополитически проблемным азиатским государством был для СССР Пакистан – страна с агрессивным военным лобби. Напомню, что сегодня Пакистан – более населенная страна, чем Россия. Отрезать Пакистан от противников афганской революции не представлялось возможным.

Историки и мемуаристы предпринимали попытки отделить от ответственности за начало афганской кампании всех, кто мог в 1979-м принимать решение – Брежнева, Андропова, Громыко, Устинова. Предсовмина Косыгин действительно был в стороне от проработки этого решения и относился к введению войск в Афганистан скептически. Его мы смело можем исключить из списка «ястребов войны». Но каждый из тройки «Громыко – Андропов – Устинов» был по разным причинам заинтересован в «маленькой победоносной войне». И при том, что ситуация в Афганистане и ее оценка в Москве быстро менялась, именно эти три ведомства были инициаторами военной кампании. Еще в марте 1979-го Андропов и Громыко выступали против введения войск в Афганистан, говорили о невыгодной для СССР реакции в исламском мире на такое дружественное вторжение. Но обсуждение афганской проблемы на заседаниях Политбюро продолжалось. И уже в ноябре влиятельная тройка отстаивала идею военной помощи революционным силам в соседней стране, с которой у Советского Союза была граница в две тысячи километров. СССР оказывал Афганистану серьезную материальную помощь с весны 1978-го. Из Кабула постоянно приходили новые просьбы – в том числе и о военной подмоге. Недавний лидер Апрельской революции Амин уже считался врагом СССР, и в Ореховой комнате сделали ставку на Бабрака Кармаля и военное вмешательство в дела Афганистана.