Чтение онлайн

Возможно, еще больше ужаснуло население Восточной Европы и обращение нацистов с военнопленными. В Первую мировую войну, призванные на фронт из нищего села крестьяне — солдаты Русской армии, не стремясь погибать за «царя-батюшку», продолжавшего вплоть до 1917 г. поддерживать дворян-помещиков, массами [345] сдавались в плен [346] . За 1914–1915 гг. Русская армия потеряла 300 тыс. убитыми и 1,5 млн пленными и пропавшими без вести [347] . Обращение с ними было более или менее сносным, и, хотя страны Четвертного союза в 1915–1918 гг. испытывали острейшие проблемы с продовольствием, в годы Первой мировой войны в немецком плену выжило 95 % российских пленных. Благодаря человечности в отношении к бывшим врагам страны Четвертного союза добились важного тактического успеха: никакой массовой партизанской борьбы в западных регионах Российской империи не было, да и сама империя исчезла на третий год войны.

Два с половиной миллиона бывших пленных в 1918–1920 гг. вернулись домой и рассказали своим родственникам и односельчанам, что на фронте можно погибнуть, а вот в плену у немцев — выживают [348] . Поэтому несмотря на репрессии, прямо или косвенно угрожавшие родственникам «предателей», в начале советско-германской войны красноармейцы встречали Вермахт открытой ладонью, даже двумя сразу. Народ не испытывал никакого воодушевления от необходимости проливать кровь за колхозы и ГУЛАГ. В 1941 г. Вермахт захватил 3,5 млн пленных. Кроме того, за первые полгода войны НКВД было задержано 711 тыс. дезертиров из Красной армии и 72 тыс. уклонистов от военной службы [349] , причем множество таковых было не учтено на стремительно оставляемых советами территориях. Только крестьянам неоткуда было знать о том, насколько сильно у германцев за прошедшее межвоенное двадцатилетие изменилось начальство. Большинство плененных в 1941 г. немцы уморили голодом и холодом зимой 1941/42 г. Начальник диверсионной службы Вермахта на южном участке советско-германского фронта Теодор Оберлендер уже 28 октября 1941 г. писал о том, что на территории Украины немецкая армия быстро теряет симпатию местных жителей: «Расстрелы непосредственно в селах и больших населенных пунктах обессиленных пленных, после чего их трупы оставлялись на дорогах — этих фактов население понять не может…» [350]

По словам английского исследователя Александра Даллина, была еще одна причина, сделавшая возможным развитие советской диверсионной борьбы: немцы «так безоглядно вели себя с мирным населением, что все больше людей предпочитало опасности партизанской борьбы “мирной” жизни под немецким господством» [351] . Третий рейх с помощью военной силы смог пошатнуть сталинский СССР, но из-за национал-социалистической брутальности и свойственной расистам недалекости (выражавшейся, в частности, в политической близорукости), «глиняный колосс» устоял.

Любопытно сравнить нацистские методы правления и антипар-тизанской борьбы с режимом, установленным на территории юговосточной Украины властями королевской Румынии, где у власти находились националисты. У ряда авторов присутствует едва ли не презрительное отношение к участию Румынии во Второй мировой войне. Возможно, что это вызвано неосознанной установкой, имеющей давние ментально-исторические причины. Безвестный бандеро-вец в «аналитическом» отчете характеризовал стиль правления румынских властей в 1940-х гг. как нелепый: «Кто не жил ни одного месяца в Румынии — тот никогда не сможет, хотя бы приблизительно, представить себе, что такое “Румыния” и “румыны”… У нас, украинцев, для них есть определение “цыгане” и “мамалыжники”. Я уверен, что это слишком сильные для румын комплименты… И этот “румын” пробивается во всем: в науке, политике, армии, прессе, ежедневной жизни и т. п… И поэтому характеризовать румынскую политику, в частности, теперешнюю, чрезвычайно сложно. Она и такая, и сякая, и все, и ничего. Найти в ней какую-то линию сложно. Она типично “румынская”… То, что делают румыны, нельзя назвать политикой — в лучшем случае глупой “румынской политикой”» [352] . Отвергая националистические стереотипы, можно отметить, что в отношении анти-партизанской борьбы румыны смогли добиться успехов больших, чем немцы.

Сотрудники спецслужбы «Сигуранца» трезво оценили возможную угрозу разрастания сопротивления на юго-востоке Украины (Транснистрии). В аналитическом докладе этой организации отмечались успехи советской власти в деле воспитания лояльного поколения: «Благодаря совершенно отличному способу мышления масс населения в СССР по сравнению с населением других стран — способа мышления, созданного специальным воспитанием на протяжении 23-х лет, НКВД удается еще выполнять порученное ему задание. С этой целью он использует террор против населения потерянных территорий, осуществляемый своими органами — “партизанами”» [353] . Специалисты «Сигуранцы» предложили руководству страны целый комплекс мероприятий: «Применение радикальных действий против партизан, о которых известно, что они партизаны», «интернирование в лагеря в зоны с полной безопасностью всех пассивных партизан» (т. е. помощников партизан и выявленных подпольщиков), «решительные пропагандистские действия во всех областях и любыми средствами» в сочетании с «конструктивными достижениями на оккупированных территориях для борьбы с коммунизмом и для привлечения некоммунистического элемента» на сторону оккупантов [354] .

В целом в рамках указанных предложений румынские органы и действовали.

Никаких особенно сложных мер на юго-востоке Украины новой властью предпринято не было. Самое главное, что для подавляющего большинства населения румыны обеспечили вполне приемлемые условия существования. Как сообщал агент НКВД УССР «Активист» в конце 1942 г., «В селах, оккупированных румынами, население пускает ночевать прохожих без разрешения полиции и прима-рии. Охрана дорог румынами производится очень слабо… Проверка документов румынскими солдатами у всех прохожих производится поверхностно, если ходок будет обходить все посты, то можно без документов идти куда угодно. В базарные дни, т. е. в воскресенье. в связи с большим движением крестьян на базар, проверка документов не производится. (…) В селах у румын можно ходить и днем и ночью, играть на гармошке, устраивать пляски, песни. (…) На территории, оккупированной немцами, режим в тысячу раз жестче, чем у румын.

Вольному населению категорически запрещается появляться на улице позже 20 часов, за появление после 20 часов лица расстреливаются немцами без всякого предупреждения…» [355] Чтобы увеличить преданность аппарата и минимизировать возможность проникновения советских агентов в силовые структуры, в Бессарабии, Буковине и Транснистрии не создавалась вспомогательная украинская полиция на уровне отдельно действующих структур: ситуацию контролировали румынская полиция, жандармерия и спецслужба — «Сигуранца».

В ходе проведения антипартизанских операций не истреблялись все, кто попадался под руку в районе оперативной активности советских коммандос, а уничтожались непосредственно бойцы, диверсанты и разведчики. Помощники партизан и коммунистические подпольщики арестовывались и отправлялись в заключение, лишь в ряде случаев — расстреливались, а перед приходом Красной армии многие заключенные вообще освобождались [356] . Среди местных жителей румынские силовые структуры наладили систему осведомителей, которые моментально сообщали властям о появлении на территории красных, которых на юго-восток Украины преимущественно забрасывали с парашютами. Приезжавшая полиция или жандармерия, а с приближением фронта, т. е. с начала 1944 г. — и тыловые структуры Вермахта — уничтожали или брали в плен парашютистов [357] . Для последних едва ли не единственной возможностью выжить оставался пассивный стиль поведения — не проявлять пропагандистской, организаторской, боевой и диверсионной активности, да и это не было гарантией сохранения жизни. Как сообщалось в справке УШПД, в Буковине, где основная часть населения была украинцами, последние были лояльны властям: «Разведданные можно получать только лишь ведением собственной [войсковой] разведки [партизанских групп], т. к. приобрести агентуру совершенно невозможно… Местных партизанских отрядов в данном районе нет… На данном участке десантная группа в 10–12 чел. успешно действовать не может. Такие группы необходимо выбрасывать вглубь территории противника (т. е. непосредственно в Румынию. — А. Г.)… Чем глубже от линии фронта на территорию противника, тем лучше условия для существования партизанских групп» [358] .

Пожалуй, единственным по-настоящему слабым местом борьбы румын с партизанами и агентурой являлась коррупция. За взятку полицейские готовы были отпустить даже обреченного на расстрел пленного боевика.

Ну и третья важная причина, по которой немцы проиграли войну партизанам, не имеет ничего общего с прусской национальной традицией, поскольку была следствием только и исключительно нацизма, гитлеровского стиля правления. Речь идет о явлении, которое по-русски принято называть ведомственностью, а в немецкой историографии — борьбой компетенций или конкуренцией полномочий [359] . В упорядоченный прусский государственный аппарат НСДАП внесла бюрократизацию и хаос. Если служащий кайзера воспринимал государство почти как священный, а самое главное — единый организм, то нацистские бонзы мыслили в феодальных категориях и заботу об интересах всей госсистемы заменили преданностью начальнику и ведомству.

В отношении антипартизанской борьбы это привело сразу к нескольким последствиям.

С середины 1942 г. борьба с «бандитизмом» на оккупированной советской территории была хоть как-то централизована, возложена на СС. При этом Вермахт неохотно делился сферами ответственности. В течение нескольких месяцев шел передел областей компетенции. Генрих Гиммлер в отчете в конце 1942 г. отметил победу СС: «Дальнейшие сложности для текущих [антипартизанских] акций, — например, [существовавшая] вопреки приказу фюрера постоянная непроясненность с Вермахтом [вопроса] об исполнении приказаний — ликвидированы» [360] . Однако после этого никаких успехов в антипартизанской борьбе немцами достигнуто не было.

Представители СС не были очень сильно заинтересованы в успехах операций против партизан. Описывая действительно нарастающую угрозу тылу, руководители СС постоянно выпрашивали у высшего руководства рейха новые средства и силы, при этом о каком-то рациональном использовании уже имеющихся ресурсов говорить не приходилось.

Лишь в незначительной степени объектами партизанских атак были посты полиции, также входившей в ведомство Гиммлера, полицейские батальоны и части ваффен-СС. То есть СС — главный инструмент обеспечения спокойного тыла — партизан не особенно интересовало. В этом смысле по крайней мере некорректен советский историко-пропагандистский штамп о «народных мстителях»: как раз тем, кто особенно зверствовал, советские партизаны мстить не стремились. Зато их внимание привлекали, во-первых, хозяйственные объекты (прежде всего в сельской местности) и, во-вторых, коммуникации — в основном железные дороги. Разрушая экономику, с помощью террора затрудняя работу немецкой гражданской администрации, советские партизаны причиняли существенное беспокойство Восточному министерству Альфреда Розенберга и не подчиненным ему напрямую рейхс-, генерал- и гебитскомиссарам, а также представителям многочисленных нацистских экономических учреждений и ведомств, ответственных за эксплуатацию захваченных территорий. Охрана железных дорог либо прямо находилась в ведении Вермахта, либо, в других случаях, Вермахт был кровно заинтересован в их нормальной работе, которой препятствовали партизаны. Вермахт, гражданская администрация и СС, в том числе входившая в это ведомство полиция, и в 1943–1944 гг. также находились в постоянной борьбе компетенций. Не стоит и говорить о том, что представители этих организаций попросту спесиво относились друг к другу на личном уровне.