Чтение онлайн

Действительно существовали польские лидеры восстания, которые рассматривали ситуацию с этой стороны. Так Ян М. Сечановский отметил:

«Генералы «домашней армии» были убеждены, что русские заинтересованы захватить Варшаву так быстро, как только возможно, вследствие её стратегического и военного значения… К этому они добавляли, что русские хотят взять Варшаву, чтобы получить возможность объявить себя истинными спасителями польской столицы». Эту роль можно было использовать политически.

Рассуждая о мотивах восстания, польский историк Дуракзинский (или Дурачинский? – Duraczynski) предположил, что восстание не было театральным представлением в ожидании советского захвата Варшавы потому, что для сталинских войск важнее было поскорее взять город, чем обойти его. Если лидеры восстания расчитывали на это, то они не слишком ошибались. Восстание усилило желание Сталина захватить город. Проблемой было то, что он не был способен сделать это.

Сталин мог, естественно, отдать приказ Красной Армии сосредоточить все имевшиеся в наличии силы на захват Варшавы. Даже при таких условиях было сомнительно, чтобы город смогли взять достаточно быстро, так как не хватало времени для переброски сил с соседних фронтов. При этом были бы подвергнуты риску другие цели операции, которые Москва считала более важными, чем штурм Варшавы. Но Советы не считали нужным идти на такие рискованные действия. Поляки же решили, что русские имели достаточно сил в районе Варшавы, чтобы взять город менее, чем за неделю.

Никто не отрицает явную враждебность Сталина к АК, а также антисоветскую и антикоммунистическую политику эмигрантского польского правительства в Лондоне, которое угрожало осуществлению планов создания послевоенной Польши, дружественной СССР. Если восстание будет подавлено, и это разрушит националистическую оппозицию советскому и коммунистическому влиянию в Польше, то это будет лучше со сталинской точки зрения.

Детальное изучение политики Сталина по отношению к Польше в то время показывет, что он не был расположен к компромиссу с элементами АК и польским правительством в изгнаниии, так как защищал интересы СССР, и хотел обеспечить советское политическое влияние в послевоенной Польше. Восстание окончательно убедило его, что выгоднее не оказывать помощь махинациям поляков из АК и эмигрантского правительства.

Забавно, что когда восстание началось 1 августа, премьер-министр польского правительства в изгнании Станислав Миколайчик был в Москве на встрече со Сталиным по поводу советско-польского договора, который должен был установить дипломатические отношения. Приезд Миколайчика в Москву был частично результатом давления Черчилля и Рузвельта на Советы для установления отношений с поляками в изгнании. Ключ к установлению отношений лежал в договоре о послевоенных польских границах.

В Тегеране было достигнуто понимание между Черчиллем, Рузвельтом и Сталиным в том, что польская граница будет проходить по линии Керзона (которая была очень близка к нацистско-советской демаркационной линии от сентября 1939 года), но и Польша получит компенсацию на западе за счёт территорий, отторгнутых от Германии. Неформальное соглашение было заключено в Тегеране, но многие детали предлагаемой польско-советской границы были оставлены для дальнейших переговоров.

В январе 1944 года лондонские поляки выпустили заявление, содержавшее доклад, что Красная Армия вошла в Польшу и утвердила их правительственные права на освобождённые территории. Территории эти были западной Белоруссией и западной Украиной, что создало проблему. 11 января Москва опубликовала свой ответ на польское заявление, в котором декларировала, что обе эти территории входят в состав СССР, как освобождённые в 1939 году. Советское заявление гласило, что СССР признаёт суверенитет и независимость Польши в границах по линии Керзона на востоке, и на западе по древним польским землям, захваченным Германией. Дополнительно Советский Союз расположен передать Польше некоторые территории с преобладающим польским населением в западной Белоруссии и на западной Украине.

Советское заявление о расположенности к сильной и независимой Польше не было новым. Такие заявления неоднократно публиковались, включая собственно сталинские, и признание независимости Польши после войны было правительственным обязательством со стороны Советов на международных обсуждениях послевоенного будущего. Московские утверждения, что западная Белоруссия и западная Украина по-праву принадлежат СССР не было для всех сюрпризом. Но публичное заявление о компенсации Польше территорий за счёт Германии было новым обстоятельством, хотя частным образом Советы высказывали поддержку такому выходу из проблемы.

В то время, как заявление было подвергнуто критике польским правительством в изгнании, оно открыло возможность изменения в отношениях между Советским Союзом и эмигрантами, а московское обещание переговоров по этническим деталям линии Керзона выглядело, как жест примирения. С советской точки зрения это было умеренное и позитивное заявление по польскому вопросу. Именно так оно и было представлено американскому, и английскому посольствам в Москве. Когда Молотов спросил Гарримана, что он думает о заявлении, посол ответил, что «как заявление советской позиции по польскому вопросу, оно сделано в наиболее дружественном тоне».

15 января лондонские поляки ответили Советам, заявляя свои права в отношении западной Белоруссии и западной Украины, и повторяя своё своё желание сотрудничать с СССР в борьбе против Германии. Это было неприемлемо для Советов, которые заявили, что ключ проблемы находится в признании линии Керзона в качестве польско-советской границы. Представляя предварительное заявление британскому и американскому послам, Молотов заявил о твёрдости советской позиции.

Москва может пойти на сотрудничество с поляками, только если их правительство будет реконструировано и анти-советские элементы исключены. На дополнительной встрече с Гарриманом и Кларком Керром, британским послом, 18 января, Молотов разъяснил, что реконструкция польского правительства по его мнению означает включение поляков, проживающих в Британии, США и Советском Союзе так же, как и активных участников антинемецкого сопротивления в Польше.

Признание линии Керзона и реконструкция правительства в изгнании были постоянной темой советской стороны в переговорах по польскому вопросу, повторяемой Сталиным, и Молотовым в их беседах с двумя послами, и в переписке Сталина с Черчиллем, и Рузвельтом. Сталин с трудом скрывал раздражение тем, что лондонские поляки отказываются договариваться по этим вопросам. «Снова поляки. Это наиболее важный вопрос?» – раздражённо спрашивал Сталин Гарримана, когда встретился с ним 3 марта 1944 года. Усилия Черчилля стать посредником и сделать переговоры приемлемыми для обоих сторон пропали даром.

Сталин прекратил тратить время на это, даже обвинил британского премьер-министра в угрозах силой по отношению к Советам при попытках поставить польский вопрос, неприемлемый для СССР. Во время беседы с Кларком Гейблом 29 февраля Сталин фыркнул и хихикнул при упоминании британских компромиссных предложений, и повторил, что он хочет реконструировать порльское правительство в изгнании, и требует признания линии Керзона. «Этот унылый и раздражающий разговор длился уже целый час. Спорить было бесполезно», – докладывал британский посол.

Одна положительная константа в сталинских и молотовских утверждениях всё же была. Они были готовы рассматривать реконструкцию правительства, что предусматривало включение в процесс польского премьера в изгнании Миколайчика. Как лидер польской крестьянской партии, самой большой в предвоенной Польше, Миколайчик выглядел важной переходной фигурой для формирования широкого представительства в правительстве свободной Польши, с которым Советы смогут работать. По этой причине Сталин сопротивлялся давлению польских коммунистических кругов, желавших сформировать временное правительство на основе польского левого альянса.