Чтение онлайн

Итак, мы подошли к Фридриху Альфреду, он же Фриц Альфрид, он же Фриц – самый успешный, самый обаятельный, в то же время самый непонятный (если не считать его внука Альфрида) из всех Круппов. В современном черном склепе Фрица в Бреденее отсутствует небольшая мемориальная доска из красной меди, которая была прикреплена к надгробию. Сомнительно, что начертанные на ней слова «Прощаю всех своих врагов» произнес именно Фриц, однако это вполне в его духе. Он неизменно был великодушным и щедрым. Отделить его от грозовых туч, которые его окутывали, дело нелегкое, а неуклюжие попытки агентов по связи с общественностью навести глянец на этот образ бесполезны. То были годы, когда фирма осознала важность своей репутации за рубежом. Заказная статья, которая была опубликована в американском еженедельнике «Аутлук», дает некоторое представление о методах имиджмейкеров на рубеже веков. Описывая заботу концерна о рабочих, автор по имени Эдвард Стейнер писал 25 января 1902 года: «Я бывал среди многих великих, титулованных и коронованных особ, но редко склонялся перед кем-либо с большим почтением, чем перед этим загруженным делами бизнесменом, который при всей своей занятости находил время думать о тех, кто помог создать его благосостояние.

– Вы приехали из Америки, чтобы встретиться с нами. Это очень любезно. Что вы хотите увидеть – мирную или военную продукцию?

– Вашу сердечную продукцию, господин Крупп, – ответил я, и на довольно суровое лицо сошла улыбка».

Маловероятно, чтобы Стейнер когда-либо в глаза видел единственного наследника единственного собственника, чье лицо, кстати, было совсем не суровым. Но Фриц и в самом деле был привержен своим институтам благосостояния, направленным на улучшение участи крупповцев. Он действительно пошел против скаредных традиций «баронов дымовых труб», став необычайно щедрым филантропом, – таких не было в Руре ни до, ни после него. Ему была близка просвещенная индустриальная политика, он не терпел насилия, международным символом которого сделала его насмешница судьба. Однажды он сказал Вильгельму II: «Мое состояние – это мое проклятие. Без него я посвятил бы свою жизнь искусству, литературе и науке». Однако факт остается фактом: число врагов, которых обещала простить надгробная плита, тех, что осаждали его при жизни и радовались его смерти, поистине огромно. После похорон крупповской полиции приходилось круглосуточно охранять могилу от осквернения. Отчасти эта ненависть проистекала из его эффектного конца; отчасти была знамением времени. Ни один из «пушечных королей» – кстати, в отличие от отца, он питал отвращение к этому прозвищу, но оно прилипло к нему все равно, – никто из них не мог бы избежать такой дурной славы конца века. Но более всего непримиримая враждебность, сконцентрированная на этом проницательном, ранимом, замкнутом человеке, была частью его наследия. Ветер посеял отец; сын был обречен пожинать бурю. Она не тронула бы его только в том случае, если бы он был пустым местом. А уж ничтожеством его никак не назовешь. Он был более даровитым, чем Альфред, хотя и в других отношениях.

В юности его одаренность была хорошо замаскирована. Внимательный взгляд, восприимчивый к тонкостям, смог бы почувствовать за серым фасадом скрытые силы. Отец не обладал такой проницательностью и до самой смерти испытывал большие сомнения в отношении своего наследника. Проще говоря, Альфред хотел еще одного Альфреда. Два «пушечных короля» не могли быть меньше похожи друг на друга. Альфред стал герром Круппом в четырнадцать лет. Фридрих Альфред оставался Фрицем всю жизнь. Несмотря на воображаемые болезни, Альфред имел характер крупповской стали. И, несмотря на здоровый вид, сын его был награжден букетом болезней, постоянно страдал от высокого кровяного давления и астмы, а это, как считала его обидчивая мать, могло быть результатом того, что он родился в загрязненном сажей воздухе фабричной территории. Старший Крупп был костлявым и вспыльчивым. Мальчик же был упитанным, близоруким и тихим, и его единственным настоящим интересом в детстве было естествознание. В юности он проводил много времени, наклеивая ярлыки на образцы флоры и фауны или проверяя свой вес и потом закатывая глаза от результатов.

Большой Крупп был в ужасе. Торжествуя по поводу рождения наследника-сына, он дал его имя своему самому мощному паровому молоту того десятилетия. И вот его надежды, как и огромный молот, разрушены. Династия казалась обреченной – он породил бездельника. Одно время Альфред всерьез думал лишить мальчика наследства и сделать из него джентльмена-фермера. Потом, когда Фриц достиг юношеского возраста и его здоровье улучшилось, отец передумал. Вместо того чтобы отрекаться, он будет учить мальчишку. С гербариями покончено, с официальным образованием тоже. Только-только Фриц распрощался с частными домашними учителями и начал с удовольствием посещать эссенскую гимназию, как отец, к его смятению, приказал ему покинуть школу.

Тут были разные мотивы. Один чисто эгоистический. Отец любил своего ласкового сына; как он писал одному из членов правления, Фриц был его «единственным мальчиком» и провел большую часть своего детства «с моей женой далеко от меня». Мысль о том. что он будет лишен ценных часов общения, пока Фриц находится в школе, раздражала его. Будучи Альфредом, он дал рациональное разъяснение своего дикого приказа. Для него все было ясно: единственный собственник мог дать бесценную информацию, факты и понимание, которые не найдешь ни в одной учебной программе. Он будет директором гимназии для своего сына. Он писал: «Лучшее, что я могу сделать для Фрица, – а мое мнение, что это будет для него более ценно, чем получение наследства, – это посоветовать ему собрать и подшить все мои записи, чтобы он понимал смысл моей карьеры и избавил себя от лишних тревог и ошибок в будущем».

Обучение началось в Торквее осенью после Франко-прусской войны. Он вручил мальчику толстый блокнот с пригоршней хорошо заточенных карандашей; когда в голову Альфреда приходила вдохновляющая мысль, он ее высказывал, а делом Фрица было ее записывать. 11 октября Крупп написал прокуре о желании сохранить всю свою переписку, чтобы сын мог позднее изучить ее. Вернувшись на фабрику, он послал в Торквей официальное сообщение («от Альфреда Круппа Фридриху Альфреду Круппу»), отметив, что можно извлечь бесценные уроки, переписывая слова мудрого человека. «Поэтому я рекомендую, – писал он в заключение, – чтобы ты собрал и переписал мои оригинальные письма. Не лучше ли это, чем собирать биологические образцы?»

Фриц едва ли так думал Семнадцатилетний парень понимал, что эта задача будет чрезвычайно трудной: его отец был человеком-машиной по части писем. Но добродушно согласился. Жизнь с отцом научила его ходить окольными путями, и образование промышленного кронпринца – или, как говорил Альфред, бесспорного наследника предприятия – продолжалось. «Этот совет будет более ценным, чем все твое наследство», – писал отец, а сын добросовестно переписывал: «Этот совет будет более ценным, чем все твое наследство». Затем следовал целый поток предрассудков Круппа. Фриц должен культивировать в себе недоверие к людям, чтобы «никто не смог тебя одурачить», и должен научиться продумывать «любую возможность заранее, за десять лет, хотя многие умные люди могут счесть это излишним, а умственно ленивые всегда будут так считать; я всегда находил, что это приносит плоды, подобно тому как начальник штаба планирует свои самые отдаленные перемещения на любой возможный случай при победе и при поражении». Победа для единственного собственника означала абсолютное правление. Поражением было бы попасть в руки «хищников, которые ратуют за акционерные компании». Если бы «Фрид. Крупп из Эссена» стал корпорацией, Альфред вышел бы из ада, чтобы наказать своего сына. Была одна оговорка. Как бы он ни презирал владельцев акций, еще большим злом виделся матриархат; если Фриц не произведет на свет наследника мужского пола, пусть уж лучше общественная собственность, чем женщина во главе фирмы.

И это напоминало кое о чем еще. Он тратил свое время не на одно только поколение. Он ожидал, что эти уроки будут передаваться детям детей его ребенка, – «на все времена», как он впоследствии написал сыну. Соответственно, когда он составлял «Общие правила», мальчик выполнял роль его личного секретаря. Послание племяннику Берты Эрнсту с предупреждением прокуре о неминуемом появлении новой конституции дает некоторое представление о том, через что проходил мальчик. «О правилах» Альфред писал: «Позднее я направлю вам свой первоначальный проект (в карандаше), который переписал Фриц. Фриц сейчас купил себе книгу, в которой я буду писать для него разные вещи; он перепишет туда и это длинное письмо. Пожалуйста, пришлите ему то, что я писал о контроле за руководителями цехов и мастерами, или же копию этого, чтобы он мог включить в свое собрание. Я рад, что он выполняет эту задачу по своему собственному желанию, что он в восторге и все время вызывается сам; он уже серьезно относится к своей будущей карьере. Это доставляет удовольствие и утешает меня».

Вздор. Фриц никогда не вызывался выполнять эту нудную работу, и конечно же она не могла приводить его в восторг. Время от времени он находил в шлаке жемчужину. Слова: «Ты должен иметь такие же отношения с будущим кайзером, какие у меня бывали с нынешним» были самым ценным советом из всех, которые он когда-либо получил. Большую часть времени сын барахтался в потоке пустых слов. Позднее он признавал с присущим ему тактом: «Из-за высоких идеалов моего отца годы ученичества были нелегкими». На самом деле они становились невыносимыми. Письма вызывали у него судороги. Он был в отчаянии. Он ушел в армию.

Фриц не завербовался – это означало бы открытый разрыв с отцом, – но эффект был тем же самым. То, что он был бесспорным наследником «пушечного короля», открыло ему дверь в высшие круги офицерского корпуса, и он придумал способ оказаться на регулярной военной службе. Это был блестящий ход: Альфред, который делал состояние на германском милитаризме, никак не мог возражать. Приписанный к Баденскому драгунскому корпусу в Карлсруэ, Фриц был безумно счастлив. После отцовской муштры прусская дисциплина казалась забавой. Находясь на вилле «Хюгель», Крупп бессильно кипел от злости – и, как выяснилось, напрасно, потому что через несколько недель переписчик был опять у него под рукой; драгуны его демобилизовали по причинам «близорукости, приступов атмы и полноты». Потрясенный Фриц горько рыдал. Альфред презентовал ему стопку бумаги и коробку совершенно новых карандашей. Туда была вложена приветственная записка. Она начиналась радостно: «Дорогой Фриц! Мой вагон мыслей везет меня от одного к другому, поэтому я буду продолжать записывать для тебя мои взгляды». После бессвязного осуждения «фанатиков канала» – неприятных деятелей, которые совершенствовали водные пути Рура за счет получаемых с него налогов, записка заканчивалась пожеланиями хорошо проводить время и подписью: «Любящий тебя Старик».

Старик и правда думал, что доставляет мальчику редкое удовольствие. Доктора с ним не соглашались. У военного врача в Карлсруэ выбора не было; он должен был отвергнуть толстого молодого человека в очках, дыхание которого после гусиного шага на плацу скрежетало, как рашпиль. Фриц не годился для солдатской службы, но ему нельзя было проводить все время в Руре. Здоровье явно хромало, отец встревожился. Из Берлина прибыл вездесущий Эрнст Швенингер, послушал дыхание Фрица и проскрипел: «Ложись!» Он растирал его мясистую грудь своими костлявыми пальцами. «Суставной ревматизм, – фыркнул он, вставая, – ревматический артрит». – «Это заразно?» – спросил обеспокоенный пациент. «Нет, – раздраженно ответил доктор, – но его нельзя вылечить в этом доме, который пахнет, как конюшня, или в этой прокопченной долине». Необходимо длительное путешествие в восстановительном климате в сопровождении врача. Швенингер рекомендовал долину Нила. Сам он поехать не сможет, но может его коллега Шмидт.