Чтение онлайн

Разговор произошел в сентябре 1874 года. Через три месяца Фриц и доктор Шмидт находились в Каире, как предполагалось, вне досягаемости для Альфреда. Не тут-то было: когда бы ни появлялся почтальон, появлялся и Крупп. Его первые письма были заботливыми. 22 декабря он писал: «Рад, что ты хорошо себя чувствуешь», хотя уже в следующем предложении пускался в язвительные жалобы, предназначенные для того, чтобы заставить Фрица почувствовать себя виноватым: вот он, видите ли, отдыхает, а его бедный Старик в одиночку ведет неравную борьбу: «У меня по-прежнему случаются нервные приступы, озноб и простуды, то есть такие вещи, которые кажутся пустяками тем, кто от них не страдает. Моя жизнь, как всегда, заполнена заботами, и мне просто необходимо продолжать писать и писать. Наверное, не было бы всех этих тяжестей и тревог, да и такого груза работы, если бы люди выполняли свои обязанности. Со временем порядок наступит. Может быть, еще не слишком поздно. Но очень трудно привить чувство порядка и ответственности там, где сам климат порождает семена лени и безответственности. По отношению ко мне проявляется больше враждебности, нежели лояльности, и с каждым днем я все осознаю, что мое старое мнение о том, что верность можно встретить повсюду, представляет собой лишь иллюзию».

Порядок! Это оставалось его страстью, и, старея, он убеждался в том, что все вокруг хотят лишить его этого кумира. За четверть века до того, как Джон Фиске в журнале «Атлантик мансли» популяризировал слово «паранойя», Альфред стал законченным параноиком – и в Германии не было ему равных, пока не появился и не заразил нацию поборник «нового порядка». Фактически в отношениях «отец – сын» у Фрица было больше оправданий, потому что он подвергался настоящим преследованиям. Он послал отцу свои фотографии, снятые на берегу Нила, и, должно быть, с осторожностью прочел первую фразу ответа: «Мой дорогой Фриц! Я с большим удовольствием отметил, что на фотографиях, которые ты прислал мне, ты уже выглядишь крепче, чем когда-либо раньше». На снимках юноша выглядел совсем не хорошо, как и чувствовал себя; он страдал от постоянных болей и был не в состоянии работать. Но именно работу держал в голове его Старик. Альфред никогда не забывал, что первые пушки он продал правителю Египта Саиду. Сейчас на троне восседал племянник Саида Измаил. Конечно, там можно иметь какие-то дела. В канун Нового года ему на глаза попался газетный абзац. В том году Измаил аннексировал суданскую провинцию Дарфур, и сейчас ходили слухи, что египтяне могут построить там железную дорогу. Это была полная ерунда – Хедив настолько обанкротился, что меньше чем через год был вынужден продать англичанам акции Суэцкого канала, но Альфред ухватился за сообщение, послал своего константинопольского агента в Каир и телеграммой дал указание Фрицу начать торговые переговоры. В тот вечер он написал: «Я готов полностью построить железную дорогу в Дарфур, включая все земляные работы. Поэтому ты можешь начинать переговоры непосредственно с теми людьми, у которых есть заинтересованность в этом проекте и собственное мнение на этот счет». Альфред уже чувствовал сильный привкус бизнеса, хотя и признавал: «Возможно, конечно, что сообщение безосновательно и в настоящее время вопрос о такой работе не стоит, предположим, оно верно частично или неверно совсем. Даже в таком случае ничего из умственных усилий и писем не пропадет даром; подобный случай может подвернуться позже, а мы заранее его продумаем и сможем воспользоваться нынешними заключениями».

Просто невероятно. Такого случая, как Альфред воспринимал его, не существовало вовсе. Интересный факт: он понятия не имел, где находится Судан. Полагал, что где-то на Ближнем Востоке. На следующее утро он отправил Фрицу еще одно письмо, объясняя, чем для него привлекателен подобный контракт: «На протяжении длительного времени я прорабатывал идею соединения Восточной Европы и Азии железной дорогой и нахожу, что в этом направлении проделан удивительный объем предварительной работы, гораздо больший, чем я ожидал, и значительная часть пересекается с моим первоначальным планом и вносит в него поправки».

Он за десятилетия предвидел в практических деталях, как рейх осуществляет проникновение на Восток, а его невежество в географии означало, что он просто подвергает бессмысленному наказанию своего сына. Наследник послушно притащился во дворец, а потом сообщил, что Измаил интереса к этому не проявляет. Ответ не удовлетворил Альфреда, и полетела телеграмма с указанием добиваться аудиенции у Зеки-паши. По слухам, Зеки был человеком могущественным. Он мог знать, за какие ниточки следует потянуть. Фриц опять потащился и нашел, что паша относится к этому несочувственно и даже с раздражением – он питал страстную неприязнь ко всяким поездам.

В этот момент вмешался доктор Шмидт. Состояние пациента ухудшалось, и он не видел никакой надежды на выздоровление, если линии связи между отцом и сыном не будут разорваны. Поэтому Шмидт предпринял решительный шаг. Он купил два билета на трехмесячный круиз тихоходного нильского пароходика и загнал Фрица на борт, ничего не сообщив об этом в Эссен. Письма, которые написаны в то время, – чуть ли не самые любопытные в семейных архивах Круппов. Альфред предлагает новый подход к Хедиву. Ответа нет. Ну, может быть, это не слишком хорошая идея, признает Старик, однако это не означает, что Фриц должен впустую проводить месяцы, бездельничая и валяя дурака: «Время, потраченное на учебу, не помешает процессу твоего выздоровления. Кто знает, сколько мне осталось жить!» Опять никакого ответа. 26 января прозвучали угрожающие нотки. Может быть, Фриц об этом не знает, но в цехах произошло много перемен. Каждый, действительно каждый, должен неукоснительно следовать линии Старика: «Долой лень и безразличие. Всем без исключения, кто не может сотрудничать или плодотворно работать в таком духе, придется уйти».

Полагая, что лекция будет принята близко к сердцу, на следующий день он возобновляет курс обучения и пишет: «Есть еще огромное число советов, которые я хочу дать тебе к началу твоей карьеры. Сегодня у меня есть время только на самое существенное. Я хочу просветить тебя в отношении нескольких наших контактов и характеров определенных лиц, их ценности или отсутствии таковой».

Проходит три недели, и каждый день хюгельский почтальон беспомощно разводит руками. Голос в Египте продолжает молчать. Может быть, Фриц парализован? Стал жертвой тропической болезни? Нет, Шмидт сообщил бы об этом. Раздраженный Альфред обрушивает на сына премудрости бухгалтерского учета: «Сегодня я только коснусь того, что собираюсь вскоре объяснить более подробно. Первый пункт – характер бухгалтерского учета, финансов и расчетов. Ты должен это изучать до тех пор, пока полностью не усвоишь».

Эта памятка чахнет в Каире, оставаясь непрочитанной. Потом идет кипа бумаг с наставлениями вникнуть в каждое слово. Не получая ответа, Старик посылает резкую записку: «Мой дорогой Фриц! Сожалею, что ты не добрался до чтения копий моих писем в прокуру, выписывания выдержек из них и регистрации содержания, равно как и до чтения других, которые я посылал прокуре. В них содержится опыт моей жизни, мои принципы, единственно благодаря которым я добился процветания. Игнорировать их – значило бы подвергать это процветание опасности».

Молчание. Видно, никто в Египте не заботится о жизненном опыте Круппа, принципах, процветании. Эй! Что там происходит?

17 февраля был день рождения наследника, ему исполнялось двадцать один год. В замке на холме воссоединившиеся по этому поводу Альфред и Берта задували свечи на торте и поздравительных телеграммах, которые были возвращены как не дошедшие до адресата. Теперь кровь Альфреда вскипела. Тон писем и телеграмм из Эссена достигает степени гневного крещендо, возобновляются угрозы лишения наследства – всегда возможно, пишет он 18 февраля, «отдать другие распоряжения, чтобы сохранить без каких-либо опасений ту систему взглядов, которую я выстроил», – и седой оружейник из-за крушения своих надежд бьется в агонии. А потом следует простое объяснение. Шедшее в никуда неторопливо суденышко причаливает, и доктор Шмидт посылает телеграмму, что его пациент полностью поправился. Пока раздраженные записки Круппа накапливались в египетских почтовых ящиках, его сын с восторгом созерцал цапель. Шмидту приказано возвратиться домой и дать полный отчет о несанкционированном путешествии, а Фриц пусть во искупление грехов остается, чтобы осмотреть партию крупповских пушек, станки которых деформировались из-за сухого климата. Фриц этого и добивался.

Так или иначе, он всегда избегал роковых столкновений. В целях выживания он выработал исключительный дар интриги, который в последние годы жизни его отца стал бесценным активом фирмы. В 1870-х и 1880-х годах международные фабриканты оружия негласно признавались независимыми державами. Как таковые, они имели дела непосредственно с монархами. Альфред был очень плохим посланцем. В Потсдаме его напыщенность можно было понять, потому что он имел дело с соотечественниками-пруссаками. Однако с его темпераментом даже поездки туда на всю жизнь оставили шрамы, а уж за рубежом его вспышки имели бы катастрофические последствия. Поэтому именно Фриц посещал балканских монархов и императора всея Руси, именно Фриц представлял фирму на международных выставках. Его такт был столь же полезен и в Эссене. Поскольку отец не назначил его ни на какую конкретную должность, он оборудовал себе кабинет в Штаммхаусе и внимательно изучал обмен памятными записками между Альфредом и штатом его сотрудников. Ничто не свидетельствует о том, что внесенный им в результате вклад был в то время хотя бы замечен; и даже напротив – поведение прокуры, когда он возглавил фирму, показывает, как серьезно его недооценивали управляющие. Но он неоднократно служил буфером между ними и Стариком. Дважды он убедил ценных людей (Софуса Гуса и Вильгельма Гросса) забрать свои заявления об отставке после ссор с «пушечным королем». Однажды Старик составил скрупулезный доклад «О предотвращении газа в основании снарядов, управлении снарядами и их центровке, обшивке корпусов или пороховых магазинов полосами металла, а также о прогрессивном движении по спирали». Он направил его Гроссу, который, не подозревая о том, что доклад будет возвращен в «Хюгель», начиркал на нем непристойности. Альфред усмотрел в этом неуважение. В качестве кары он попытался натравить майора фон Траутманна на Гросса. Фриц узнал о замысле и обратился к майору:

Заранее предупрежденный, Траутманн поддержал конструктора артиллерийских орудий. Конечно, если бы Альфред узнал, что сын его саботирует, гром гнева сотряс бы весь Рур. Он никогда такого не подозревал. Он хорошо обучил Фрица, хотя и не тому, чему намеревался. Он думал навязать мальчику свою волю, свои страсти, свой образ поведения; а вместо этого он создал зеркальное отражение самого себя. Старый Крупп был прямолинеен, молодой Крупп – скрытен. Собственник был мужествен, его наследник – женоподобен. Альфред – груб, Фриц – хитер. По-другому и быть не могло; юноша был вынужден развивать эти качества, потому что не был эмоционально вооружен для борьбы с человеком, который никогда не испытывал колебаний, прежде чем надуть, укусить в схватке, и который, в противоположность Фрицу, не был ущемлен разрушительным расколом между родителями. Возможно, ребенок любил своего отца. Сказать наверняка нельзя. Но нет никаких сомнений в том, что он его до смерти боялся. Он готов был пойти на все, чтобы избежать столкновений, а поскольку был умен и находчив, до этого дело никогда и не доходило.