Чтение онлайн

Эссенские директивы, нацеленные на борьбу за интересы фирмы, также свидетельствуют об этом. В памятной записке Альфрида от 12 января 1944 года говорилось, что «заявления итальянцев о специальных отпусках по особым причинам совершенно не заслуживают доверия», а «французы отказываются продлить контракты», а потому «Берлин… должен принять более строгие меры, чтобы вернуть французский персонал из отпусков. Несмотря на вмешательство Заукеля, трудно обеспечить их возвращение, особенно во Франции, где нет полицейской регистрации». Те, кто старался сбежать, делали это не просто потому, что они страдали от германской регламентации или от размещения в жутких трущобах. Они просто боялись за свою жизнь. Эссен, беззащитный от самолетов сэра Артура Гарриса, становился местом смерти. Как отмечал сам Крупп, «5 марта 1943 года эссенские заводы пережили первую крупную бомбежку. Через два года, 11 марта 1945 года, был нанесен последний по времени сокрушительный удар по этому району. Все это время налеты совершались регулярно. Монотонность такой формы военных действий сделала страх привычным. Бомбы не различали, кто прав и виноват, но, не щадя невинных, почему-то редко падали на действительно виноватых».

На самом-то деле бомбы почти никогда не находили виноватых. Бункер Круппа не пострадал, и жилища директоров понесли лишь незначительный ущерб; а вот иностранные рабочие, военнопленные и заключенные постоянно превращались в мишень для ударов с воздуха. Евгений Лауффер, технический управляющий Альфрида, признал в Нюрнберге, что «лагеря, все без исключения, находились в наиболее пострадавших районах». Согласно донесению, которое получил Альфрид в конце войны, 3 лагеря были «частично разрушены», 32 – разрушены полностью и 22 – «дважды разрушены». Так или иначе, пострадали все. Только в ночь на 24 октября 1944 года по данным администрация эссенских заводов насчитала 820 убитых и 643 раненых.

Отчасти эти трагедии были следствием сплошных бомбежек, но здесь, как во всем у Круппа, была своя линия. На одной из улиц два лагеря стояли рядом. Когда начиналась тревога, еврейки укрывались в полуразрушенном подвале в своем лагере, а поляки, во рву, в своем. Однажды во время налета бомба попала в ров, и было убито свыше 100 поляков. После этого поступил приказ о том, чтобы еврейки лежали во рву, а поляки прятались в относительно более безопасном подвале. В этом смысле полякам повезло больше, хотя они находились и в худшем положении, чем западные рабочие; поэтому были так велики потери на Гафенштрассе. Евреи должны были находиться в меньшей безопасности, чем восточноевропейцы, те подвергались большему риску, чем рабочие из Западной Европы, а последние – большему риску, чем немцы. Одна еврейка впоследствии вспоминала: «Когда начинался налет, только нам было прямо запрещено идти в убежище, и мы должны были оставаться где находились, без защиты».

Конечно, подлинной безопасности не было ни у кого, кроме элиты, укрывавшейся в бункере замка на холме, но люди Круппа хотя бы располагали временными убежищами. Рабам полагались в лучшем случае траншеи, ими же вырытые.

В показаниях в Нюрнберге Крупп утверждал, что в условиях массированных воздушных налетов быстрое сооружение настоящих бомбоубежищ было делом весьма затруднительным, а другие приспособления не спасали от бомб. Это была неуклюжая попытка ввести следствие в заблуждение. В октябре 1944 года, на шестом году войны, когда уже не было первоначальной обстановки замешательства и налеты стали делом привычным, завод Круппа инспектировал промышленник Бернард Вейс. Во время его визита начался воздушный налет, а впоследствии он записал: «Нам рекомендовали покинуть завод из-за отсутствия хороших бомбоубежищ. Все сотрудники, кроме обитателей концентрационного лагеря, также бросились к автобусам или велосипедам, а иные просто побежали к роще в двух километрах от завода».

Иными словами, все могли искать укрытие по собственному усмотрению, кроме заключенных, которым надлежало оставаться на местах.

Поначалу некоторые пытались выразить несогласие. Например, 9 января 1943 года, после первого крупного налета англичан на Эссен, один из охранников позвонил Леману, который передал разговор Круппу: «Капитан Дальман сообщил, что охранникам с трудом удалось подавить бунт русских военнопленных в лагере на Раумерштрассе… По мнению капитана, причина волнений в том, что в этом лагере не сооружены траншеи для укрытий».

После того как англичане во время большого налета 5–6 марта сбросили 908 тонн бомб, паники уже не наблюдалось. Рабы покорно похоронили убитых и перестроили мастерские, производство в которых упало наполовину. К тому времени они уже смирились со своей участью, считая, что другого выбора все равно нет. Если останутся на своих местах, то погибнут под бомбами, а если попытаются бежать, то их застрелят. Ничего не было сделано, чтобы улучшить положение. Хотя капитан Дальман и напоминал о необходимости сооружения укрытий, этого не произошло. 16 октября в одном из обычных донесений говорилось, что на Раумерштрассе «нет укрытий для охраны и военнопленных». В лагере не имелось даже песка для тушения зажигательных бомб.

И начальник лагеря на Гафенштрассе предупреждал администрацию, что 1400 поляков, чехов и русских не защищены от бомбежек. Однако и два месяца спустя, когда во время мартовских налетов 1943 года лагерный комплекс на Гафенштрассе был разрушен, выяснилось, что траншеи там все еще отсутствовали. В дальнейшем повторялось то же самое. На рапорты Лемана, видимо, не обращали внимания, но и он сам клал под сукно некоторые из заявлений на эту тему. 13 октября 1942 года один из его подчиненных писал, что на Герденштрассе «нет укрытий и траншей от воздушных налетов для охраны и пленных». Леман не дал этому письму хода. Через год лагерь был разрушен, и погибло 600 советских военнопленных.

Траншеи являлись самым примитивным убежищем, но все же это было лучше, чем ничего. Рабы рыли их чуть ли не голыми руками. Охранники и эсэсовцы не мешали, но и не помогали им. Охрана Дехеншуле соорудила настоящий бункер для себя и своих помощников, но для рабов считались достаточными и траншеи-«щели». Подобная ситуация была не только там. Г. Маркар, крупповец с двадцатилетним стажем, оператор прокатного стана, рассказывал, что его коллеги-немцы во время воздушной тревоги отправлялись в убежище, но работавших вместе с ними французских военнопленных туда не допускали. Они прятались в кучах шлака. Более или менее повезло тем из рабов, которые обитали вблизи железнодорожных тоннелей.

В двух милях к западу от главного управления были три таких сооружения. Самый большой, в районе Бомерштрассе, был длиной в 75 ярдов и высотой в 35 футов. Там можно было укрыться от бомбежек. Из лагеря на Раумерштрассе до этого места при должной скорости добирались минуты за три, и охранники одно время не возражали против того, чтобы военнопленные прятались вместе с ними, хотя все желающие уместиться там не смогли бы, поскольку, по свидетельству современников, в этом лагере содержалось 1200–1500 заключенных. После первых неудачных опытов те, кто был не в силах быстро добежать до этого укрытия, прекратили свои попытки. Охранники не возражали против такого «естественного отбора».

К сожалению, поблизости от второго тоннеля находился центр гражданской обороны, и там был проход запрещен. А третий, на Груннерштрассе, был очень короткий и находился не так близко от лагеря. Начальник лагеря объявил, что те пленные, которые пожелают там укрываться, должны будут там и оставаться постоянно, вместе с частью охраны. Хотя это означало спать на мостовой, все французские пленные согласились. Вопрос решили жеребьевкой, и было отобрано 170 «победителей». О них потом, в июне 1944 года, докладывал некий доктор Штинсбек. Он писал о лагере в целом, о том, что там очень плохо организована медицинская помощь. Но более всего поразило доктора то обстоятельство, что 170 человек живут не в помещениях, а в тоннеле, причем тоннель «сырой и не приспособлен для обитания людей».

Доктор Егер, который был также знаком с этой информацией, воспринимал ее спокойнее, чем коллега, поскольку привык к такому положению. Кроме того, он знал, что 286 человек из тех, кто оставался в «помещениях», были убиты во время налетов. В туннеле же, пусть сыром и неудобном, как было, так и осталось 170 человек. Победители в лотерее выиграли свои жизни.

В последние суматошные дни «тысячелетнего рейха» два секретаря Геббельса сели на велосипеды и сбежали из Берлина. Сломленный «доктор», которого уже одолевали мысли об уходе из жизни, воскликнул: «И еще говорят о какой-то служебной дисциплине!» В главном управлении, в равной мере забавляясь и злясь по поводу отсутствия реализма у нацистских бюрократов, прозвали дом правительства на Вильгельмштрассе «домом идиотов». Вот уж точно: камень в свой огород. Трудно представить себе больший идиотизм, чем эссенское расточительство по отношению к рабскому труду. Даже самые жестокие арабские рабовладельцы знали, сколько стоит живой товар. Они могли унижать рабов и жестоко обращаться с ними, но до известного предела. Они старались сохранить искру жизни в этих людях, иначе понесли бы тяжелые убытки. То обстоятельство, что Крупп совершенно не щадил людей, ему полезных, остается загадкой. Отсутствие защиты от бомбежек для пленных – не единственное тому доказательство. Как сказал Шиллер, «сами боги бессильны против глупости».