Чтение онлайн

2. Аристократическая диаспора

65

Lehen). Ha юге Италии нормандцы ввели в широкое употребление бывшее до этого редким слово «фьеф»9^. Новые волны переселенцев привносили с собой новую терминологию, что отражало различные типы общественных и правовых отношений.

Сплоченность иммигрантов зависела от обстоятельств их переселения. Иногда разом перебирались на новое место целые группы лордов с вассалами, как было в случае с нормандцами, осевшими в Шропшире после 1066 года, которые, как оказалось, и в своем родном герцогстве были связаны определенными феодальными отношениями94. Нормандцы, переселившиеся на юг Италии, были связа -ны тесными семейными и феодальными узами. В более общем плане могло иметь место происхождение из одной и той же местности, что уже придавало новым поселенцам большую сплоченность. Так, например, государство крестоносцев Триполи первоначально было населено преимущественно выходцами с юга Франции, а Антиохийское княжество — нормандцами. Из пятидесяти пяти благородных поселенцев Иерусалимского королевства первой волны, чьи европейские корни удалось проследить, двадцать три (то есть свыше 40 процентов) были выходцы из Фландрии и Пикардии95. В других случаях, однако, набор в войско крестоносцев проводился в индивидуальном порядке, и тогда только связи с местной династией сплачивали колониальную аристократию, В Венгрии семейства новых магнатов имели французские, итальянские, испанские, русские и чешские корни, с преобладанием немецких, вот по -чему там не могло сформироваться цельное мировооззрение имми -грации96.

Судьба коренной знати перед лицом завоевания и наплыва иммигрантов порой складывалась трагично. Ирландские правители восточных районов Ирландии целиком были вытеснены уже в ходе первой волны переселения. В Валенсии мусульманская знать какое-то время (а точнее — несколько десятилетий) после падения города в 1238 году еще сохраняа свои позиции, однако в ходе восстаний, имевших место в середине столетия, исчезла окончательно97. В тех областях, где местные династии контролировали процесс иммиграции, исход обычно оказывался более сбалансированным. Например, к 1286 году пять шотландских графств находились в собственности англо-нормандских иммигрантских фамилий, однако восемь оставались у местных династий9”. В Венгрии эпохи Позднего Средневековья, как уже упоминалось, потомки иммигрантов занимали влиятельное положение в обществе, но составляли, тем не менее, только 30 процентов класса крупных феодалов99. Здесь мы имеем пример скорее «прививки», нежели отчуждения собственности. При этом даже в случаях импортируемого феодализма порой оставалось место и для исконных форм лена, с другим порядком наследования: валлийские поместья в Уэльсе и ломбардийские на юге Италии были делимыми (то есть могли дробиться между несколькими на-

66

Роберт Бартлетт. Становление Европы

2. Аристократическая диаспора

67

следниками), в то время как в нормандских владениях в тех же областях установилось право первородства100.

Порой частым явлением становились браки между переселенца -ми и коренными жителями. Практически повсеместно наблюдался дисбаланс в демографическом составе эмигрантов, со значительным преобладанием мужского пола, и смешанные браки обычно заключались между мужчинами-колонистами и женщинами местного происхождения. По сути дела, женитьба на наследнице богатого местного рода была для многих поселенцев верным способом укре -пить свои позиции в обществе, поскольку тем самым они разом получали семью, земельную собственность и покровительство. Бывало, что командир наемников брал в жены дочь хозяина, как в случае с Робертом Гвискаром, женившимся на Зихелгайте, дочери князя Салернского Гаймара V, или с Ричардом Фицгилбертом (по прозвищу Мощный Лук), который взялд в жены дочь Дермота Макмарроу Лейнстерского — Аойфе. Аналогичным образом, когда Пан-дульф III Капуанский пожелал отблагодарить за поддержку нормандского вождя Райнульфа, «он отдал ему в жены свою сестру»101. На высшем уровне серьезных препятствий к смешанному браку не существовало. Из жен первых маркграфов Бранденбургских (которых было шестнадцать) половина была славянского происхождения102.

В долгосрочном плане влияние аристократической иммиграции в значительной степени определялось людскими ресурсами. Там, где иммигранты имели небольшую численность, политика экспроприации и вытеснения могла стать невозможной. Леон-Робер Менажер в своих доскональных и вдумчивых работах, посвященных Южной Италии, установил все фамилии переселенцев знатного происхождения XI—XII веков. Их оказалось 385. Даже если делать поправку на недостоверность источников, вырисовывается картина небольшой кучки нормандцев и других рыцарей с севера Франции среди подавляющей массы ломбардийцев, греков и мусульман. Однако если колонисты аристократических кровей и составляли явное меньшинство, то это длилось недолго. В других же областях состав населения оказался более сбалансированным — например, в Ирландии, где в Позднее Средневековье весьма остро встал вопрос интеграции колониальной знати или, наоборот, ее дальнейшего существования в качестве изолированной элиты.

Отношения между переселенцами и коренным населением были окрашены враждебностью в различной степени — в зависимости от обстоятельств завоевания и прежних культурных различий между этими двумя группами. Барьер между христианами и не-христианами обычно оказывался непреодолимым, однако тот факт, что мусульманская знать в некоторых регионах уцелела, показывает, что истребление не всегда было единственным решением вопроса. Отношение жадной до завоеваний аристократии Высокого Средневековья к туземным народам и культурам складывалось различ-

образом. Она могла оказаться в роли чуждой и победоносной элиты, составить узкий круг безраздельных правителей, восприимчивых, тем не менее, к местной культуре, либо смешаться с местной знатью.

В некотором смысле признаком культурной адаптации служит Тот факт, что связанные с топонимикой фамилии чаще происходили от новых владений, нежели переносились со старых мест. Это особенно заметно у родов, стоявших не на самом верху феодально -го класса, а чуть ниже, поскольку на родине у них, как правило, не было таких значительных владений, чтобы приставлять их названия к своим именам. Как упоминалось выше, мало у кого из осевших в государствах крестоносцев в родовых именах были западноевропейские топонимы. «Тот, кто прежде носил фамилию “Реймский” либо “Шартрский”, отныне стал зваться “Тирским” или “Антиохий-ским”, — писал один переселенец, — и названия своих родных мест мы уже позабыли»*03. Рыцари, для которых новой родиной стала Сицилия, взяли себе имена от названий своих новых владений104, а во франкской Греции новые господа предали забвению старые фамилии и взяли себе новые, подобно тому, как змея меняет кожу: «Морейские баннереты, вместе с рыцарями, стали возводить замки и бастионы, и каждый обустраивал новую территорию как свою собственную; как только они построили все эти укрепления, они отринули свои старые фамилии, привезенные из Франции, и приняли новые — по названиям местности, которую они освоили»105. Конечно, это все второстепенные признаки, и значение их, возможно, ограничивается получившейся в результате лингвистической экзотикой: Симон Тивериадский, Ричард Кефалонийский. Но в конечном счете имена и фамилии равносильны удостоверению личности.

Изменения, происходившие в языке в колонизованных областях Европы, в итоге определялись не столько самим фактом аристокра -тической иммиграции, сколько масштабами сопровождавшего ее переселения простолюдинов. Подробнее эта проблема будет освещаться ниже, сейчас отметим только, что, по-видимому, не было случая, чтобы осевшие в новых местах аристократы оказывались единственным источником фундаментальных изменений в языке. Ни нормандцы в Южной Италии, ни франки в Восточном Средиземноморье не создали нового франкоязычного региона, хотя французский язык и был у них признанным языком литературы. В Англии нормандская знать, похоже, уже через несколько поколений стала считать родным языком английский.

Связи, которые новоявленные аристократические круги в колонизованных периферийных районах Европы продолжали поддерживать с родными местами, сильно различались с точки зрения их прочности и продолжительности. Порой появлялась на свет международная или межрегиональная знать, иногда, правда, лишь на время. Бароны, имевшие собственность на севере Франции, в Ант-

68

Роберт Бартлетт. Становление lbвропы

2. Аристократическая диаспора

69

лии и кельтских странах, являют в этом смысле наглядный пример. Например, семейство де Ласи имело поместья в Нормандии, в

XI веке обзавелось крупной баронией на границе с Уэльсом, а в

XII стало собственником феодального владения в Мите, Ирландия106. Самые крупные феодалы из тех, кому шотландские короли пожаловали в XII веке земли в своих пределах, почти всегда владели также крупными участками земли в Англии и, как правило, во Франции либо где-нибудь еще. Связи между старым и новым домом выражались не только во владении собственностью. Часто случалось так, что удачливые аристократы из числа переселенцев делились своими новыми доходами с церковью у себя на родине. Так, Джон де Курси основал шесть религиозных братств в своих новых владениях в Ольстере, и каждое из них либо находилось в подчиненном положении от монастырей в тех областях Англии, где также имел земельные владения де Курси (то есть в северо-западном Сомерсете), либо являлось колонией переселившихся оттуда монахов. Такие нити зачастую переживали своего основателя. Аналогичные связи можно проследить и в Уэльсе, где девятнадцать бенедиктинских братств, появившихся в годы завоевания (1070—1150), первоначально все находились в зависимости от монастырей в Англии и северной Франции107. Экспансия, выражавшаяся в завоевательных походах и поиске новых земель для освоения, надолго оставила след в географии и держаний, и монастырей.

Однако долгосрочное поддержание таких связей было сопряжено с определенными трудностями. Хотя крупные магнаты могли свободно перемещаться из одной области, где находились их владения, в другую, феодалы среднего уровня чаще делали для себя выбор между ролью помещика-резидента или абсентеиста, и в последнем случае возникали проблемы с осуществлением реального управления имением, а равно и соблазны его продать. Некоторые из мелких феодалов, последовавших за представителями рода де Ласи и решивших не оседать надолго в Ирландии, так и поступили со своими владениями в Мите, продав их местным землевладельцам108. Когда постепенно происходит подобное перераспределение собственности, то со временем к аристократии новоосвоенных земель термин «колониальная» подходит все меньше. Спустя несколько поколений, в отсутствие непрерывных связей с исторической родиной, потомки иммигрантов могут уже считаться такими же местными, как и коренные жители освоенных территорий. В другом варианте, если крупные феодалы сохраняют собственность в дальних землях, но сами там не живут, появляется на свет целый класс помещиков-абсентеистов, то есть феномен «колониального» типа отношений в сегодняшнем понимании. В Ирландии имели место оба явления: на уровне мелкопоместного нетитулованного дворянства — джентри — сформировался класс англо-ирландских землевладельцев, в корне отличный от ана-

логичного класса в Англии, а на уровне крупных феодалов значительная часть ирландских земель оказалась в руках абсентеистов, таких, как Мортимеры и Бигоды, которые постоянно проживали в Англии, а в своих ирландских владениях появлялись редко либо не появлялись вовсе.

Связи между новыми и старыми землями могли и прерываться. В случае с Шотландией происходившие в конце XIII — начале XIV века войны за независимость крайне осложнили контакты между землями, оказавшимися по разные стороны границы. В Испании процесс создания транспиренейских поместий, казавшийся в начале XII века самым естественным следствием участия французов в Реконкисте, так и не получил развития. Уже в 1140-е годы дома Беарна и Бигорра передавали свою земельную собственность в долине Эбро в руки тамплиеров109. Общий закат французского присутствия в Испании во второй половине XII века означал, что здесь не удалось установить таких постоянных связей, какие мы наблюдаем в других районах Европы. Реконкиста получала все более испанское «звучание», и на первый план выходят перемещения и заимствования между Старой и Новой Кастилией, Каталонией и Валенсией, Месетой и Андалусией, нежели контакты между Пиренейским полуостровом и остальной частью католической Европы. Сим -волическим смыслом наполнен факт отъезда «сонма рыцарей из-за горного хребта [т.е. Пиренеи]» перед великой победой христиан при Лас-Навас-де-Толоса в 1212 году1*0.