Чтение онлайн

Размышления о пище вернули меня к действительности. Я встал и раздал летчикам печенье, инжир, сыр. Сам я не мог есть. По-прежнему сушу и море застилала пелена облаков. Несмотря на бессонницу и перевозбуждение, я снова лег и сделал отчаянную попытку задремать. Вдруг — резкая боль, я сел. Еще до вылета из Дурбана меня беспокоили уши, теперь же, после мучительных спазм, правое ухо разболелось невыносимо. Вот уж некстати! Однажды (тогда еще не был изобретен пенициллин) у меня в том же ухе был нарыв, и я его вспоминал с ужасом. Сейчас меня ожидало очень много дел, и болезнь была бы подлинным бедствием. Надо было срочно принять меры. Поэтому я прошел в кабину, рассказал Блову о своей беде и попросил разрешения разжечь примус, чтобы прокипятить шприц: я хотел вспрыснуть себе пенициллин, все необходимые принадлежности хранились в моем сундучке. Блов был крайне озадачен, мне же не хотелось особенно с ним спорить — ведь самолет и наши жизни (а теперь еще и цел акант!) были целиком на его ответственности. Вероятно, я все равно не смог бы его уговорить. Словом, от лечения пришлось отказаться.

Это было адское мучение, я не мог ни сидеть, ни лежать. Тогда я прибег к средству, которое часто помогает мне в подобных случаях: надо на чем-нибудь сосредоточить свои мысли так, чтобы сознание перестало регистрировать боль. Я решил использовать оставшееся время и записать то, что произошло за последние дни, пока события свежи в памяти, и особенно все услышанное мной в Дзаудзи. Вскоре я был настолько поглощен усилиями восстановить последовательность отдельных моментов, что забыл об остальном. Очнулся я от голоса Рэлстона.

— Базаруто!

Действительно — облака стали немного реже, и далеко внизу, справа, я увидел заветную точку. Но вот, после мыса Себастьян, опять сгустилась облачность, и наш самолет, недовольно урча, снова закутался в вату,

Я вернулся к своим записям.

Внезапно мои уши почувствовали, что мы заметно снизились. В окошко я различил озера в районе Иньярриме, в стороне между облаками проглядывало море. Мы прошли над дюнами на высоте нескольких сот метров, миновали устье Лимпопо, потом цепочку озер возле Сан- Мартинья, остров Чефина, устье Инкомати… А вот и залив Лоренсу-Маркиш.

В 18.20 самолет приземлился. Вице-консул Филипп ждал в аэропорту; португальские представители засыпали меня приветствиями и вопросами. Больше всего я беспокоился о том, чтобы накормили летчиков. Они подкрепились бутербродами, а также кофе или пивом, кому что нравилось.

Несмотря на свое нетерпение, я все время помнил просьбу бригадира следить за тем, чтобы экипаж самолета не переутомился. День выдался трудный, и как меня ни тянуло домой, я предложил Блову переночевать в Лоренсу-Маркише. Однако родной дом манил их не меньше, чем меня, и они твердо решили сегодня же там быть. Тогда я попросил Филиппа позвонить в Дурбан моему другу доктору Джорджу Кемпбеллу, чтобы тот выслал к самолету надежного фотографа; мне хотелось немедленно проявить драгоценные пленки.

Мы взлетели в 18.45. Шел дождь, смеркалось, казалось, нашему полету не будет конца. Внезапно я обнаружил, что боль в ушах прошла. А вынужденная бездеятельность сняла нервное напряжение. Зато теперь я ощущал невероятную усталость и мечтал лишь о том, чтобы очутиться в тихой комнате на постели со свежими простынями. Мои планы предусматривали ранний подъем на следующий день, и все же я надеялся немного поспать в Дурбане, Я не сомневался, что друзья, извещенные о моем приезде, быстро оставят меня в покое, когда увидят мое утомление. Забавно сейчас вспоминать, как плохо я себе представлял, что меня ждало…

Огни Дурбана! — возвестил голос Рэлстона,

Осталось совсем немного, и все же мы смогли сесть

лишь через полчаса. Самолет кружил и кружил над аэродромом— какая-то упрямая антенна никак не хотела возвращаться на свое место. В конце концов пришлось снять один из листов фюзеляжа, чтобы с ней совладать.

Мы приземлились. Дверь открылась, я первым ступил на трап, и в тот же миг меня ослепили фотовспышки. Но до этого я успел заметить большую толпу людей, которая непрерывно увеличивалась. Откуда столько народу? Моя растерянность и недовольство только усилились, когда Джордж Мур из радио ЮАС схватил меня за локоть, сунул мне под нос микрофон с длинным проволочным хвостом и обрушил на меня град вопросов. Звуки, которые я издавал, напоминали скорее лягушачье кваканье, нежели человеческую речь. Во всяком случае, мой сын, который дома, в Грейамстауне, слушал радиоинтервью, сказал маме:

Мама, это же не папа!

На что она, жадно прильнув к приемнику, кратко и выразительно ответила:

Молчи!

Беспокойная, взбудораженная толпа увлекла меня к зданию аэропорта. Мне страшно хотелось пить, я попросил кофе. Таможенный офицер сунул мне формуляр, дал ручку и велел расписаться. Дежурный офицер передал, что главнокомандующий ждет у телефона — не подойду ли я? Я доложил о завершении рейса и выслушал поздравления. Он спросил, отпускаю ли я самолет или хочу долететь до Грейамстауна? Я поделился своими планами: нельзя ли завтра доставить меня в Кейптаун, чтобы я мог показать рыбу доктору Малану? Не может ли главнокомандующий возможно скорее известить соответствующие власти о моем намерении? Он обещал все сделать. После этого я сообщил Блову, что мы завтра, вероятно, полетим в Кейптаун, объяснил почему. Блов — он к этому времени совершенно покорился своей судьбе— предупредил экипаж. Несколько позже меня соединили по телефону с женой. Я кратко рассказал ей о рейсе и о своих планах.

Мой кофе остыл, принесли еще, но едва я промочил пересохшую глотку, как Джордж Мур вернул меня к жестокой действительности, сказав, что я должен сказать в микрофон еще несколько слов — весь ЮАС ждет! Лишь значительно позже я узнал, что ради этой передачи в тот вечер перестроили всю программу.

О ужас! 21.00, мы условились вылететь в 3.30 ночи, и я так устал, что едва в состоянии вымолвить слово. Уныло поглядев на Мура, я спросил:

И что же я должен говорить?

Что угодно. Хотя бы несколько слов.

Я задумался. Если слушатели ждали моего выступления, неудобно ограничиваться несколькими словами; им хочется знать, в чем дело, а такую историю при всем желании не изложишь в двух-трех словах! Тут я вспомнил про свои записки и сказал о них Муру, но заодно предупредил, что рассказ займет не меньше двадцати минут. Представьте себе мое разочарование, когда он, вместо того чтобы ответить, что это слишком много, воскликнул:

Отлично, профессор! Говорите сколько хотите!

И по его тону было ясно, что он совершенно искренен.

Мои бумаги лежали в самолете. Один из членов экипажа пошел их искать, а я тем временем выпил еще горячего кофе и попытался подготовить свое сознание к предстоящему испытанию. Теперь важно не устроить мешанину; мои записки представляли собой очень грубый набросок. Но вот бумаги вручены мне, и я стал их разбирать. Кругом толпились набившиеся в комнату люди. Впрочем, я их едва различал, усталость застилала взор темным облаком.

Я заговорил — вернее, закаркал — в микрофон, с трудом подчиняя себе голосовые связки. И тут случилось чудо: я забыл об окружающем и перенесся в прошлое, заново переживая все — мои тревоги, неуверенность, адское напряжение. И все это было так отчетливо, что когда я говорил о своих слезах при первом свидании с целакантом на шхуне Ханта, то обнаружил, что опять плачу. Потом мне совершенно изменил голос. Я жестом попросил еще кофе и продолжал рассказ. К концу я чувствовал себя подобно воздушному шару, из которого выпустили воздух, и бессильно поник головой. Черный туман, яркие вспышки… Мур привел меня в себя, спросив, думал ли я уже о том, какое наименование дать новой рыбе. Да, ответил я, в честь доктора Мала на и в честь места поимки— острова Анжуан — я предварительно окрестил ее Malania

anjouanae. Минутная пауза сменилась взрывом аплодисментов. Кто-то схватил мои бумаги, говоря:

Разрешите взглянуть на эти записки.

Я слишком устал, чтобы следить за реакцией окружающих. Кажется, все кончено, уж теперь-то меня оставят в покое? Или мне до конца жизни не отделаться от ощущения предельной усталости? А безжалостный Мур снова сует мне свой микрофон:

А теперь прошу вас, профессор, несколько слов на африкаанс. Пожалуйста, не огорчайте наших слушателей африкандеров.