Чтение онлайн

— Ну что ж, тем лучше. Готовься, Кабышев.

Из МТС Олексан возвращался кружной дорогой: хотелось побыть одному, все обдумать. Вспомнил, что как раз этой дорогой он шел домой в тот день, когда они с отцом ездили в Акташ продавать картошку. В тот самый день они впервые поссорились с отцом, и он услышал от него тяжелые, обидные слова: "Сам еще не заработал!" Столько времени прошло с тех пор, многое изменилось в жизни Олексана. Не стало отца, а теперь вот и сам он уезжает отсюда.

Узкая тропинка выбежала из небольшого леска и стала спускаться, извиваясь, к реке. Олексан долго стоял на опушке, любуясь полями на той стороне Акашура. Хлеба стояли большими массивами, уходили к самому горизонту. Колыхаясь под легким ветром, они каждую секунду меняли цвет, перекатывались волнами, точь-в-точь как море, которое Олексан однажды видел в кино. Рожь уже начала желтеть, и Олексан чувствовал еле уловимый запах нагревшихся колосьев. Да, он вырос здесь, на этой земле, и с детства научился распознавать запах хлеба!

Вот он скоро уедет — и будет скучать по деревне, по этим полям, по Акашуру. Но ведь он через два года вернется сюда. Говорят, что родной дом тянет к себе, его найдешь с закрытыми глазами… "Мать уже старая, вернусь домой — будет отдыхать, хватит ей, наработалась. Как ей сказать, что уезжаю? Будет жаловаться: "Не успели отца похоронить, а ты уезжаешь? Одну меня оставляешь? Для чего же я тебя растила, раз теперь бросаешь дом?" Да, все это она скажет ему. Но он не может остаться. Нет, он твердо решил, что не останется. Пусть хоть развалится дом — он не останется.

Когда-то его родители жили в старой лачужке и мечтали о новом, хорошем доме. Выстроили себе дом, был он для них новый и хороший. Но для их сына он теперь такой же старый, какой была для родителей их лачужка.

Наступил последний день работы в бригаде. Доехав до конца загона, Олексан остановил трактор, заглушил мотор. Стало тихо и как-то грустно. По-домашнему, как в самоваре, шипела вода в радиаторе, трактор слегка вздрагивал, отдыхая, словно сильно уставший человек. "Ну вот, старина, расстаемся, — Олексан положил руку на крыло. — Пожалуй, и не увидимся больше: до моего приезда ты совсем состаришься, сдадут на слом. На смену вон какие молодцы-дизеля прибывают".

В сторонке, на пожелтевшей от пролитого керосина травке, сидел Очей и лениво жевал сухую корку: будто дремал с куском во рту. Узнав, что Олексан уезжает, он даже приободрился, в глазах появился хищноватый блеск: теперь он остается на тракторе один, полным хозяином; как говорится, лошадь своя, хотим — едем, а хотим — продадим… Будет работать день и ночь, стоять трактору не даст. Вот тогда-то посмотрим, сколько трудодней он отхватит! Подсчитывал заранее: на вспашке зяби заработает столько-то, на озимом севе — еще столько… Цифра получилась внушительная, и за ней Очею уже мерещились: во-первых, свой домик, свой огород, своя корова и, наконец, своя жена. А потом завести свою семью, трех — не больше! — детей — это был уже предел мечтаний Очея. Так он мечтал. Но ему не везло, в этом Очей был уверен. Бригадир Ушаков сразу разбил все его планы: вместо Олексана, сказал он, будет работать один из прицепщиков. "Да разве сможет он…" — заикнулся было Очей, но Ушаков успокоил его: "Целое лето проработал, сможет. А если будут затруднения, объяснишь, растолкуешь. Ты же теперь старший тракторист!" Получается, что не будет никаких трудодней, да еще придется обучать кого-то.

Поэтому такое плохое — хуже, чем всегда, — было настроение у Очея, и хлеб ему казался горьким, как лебеда.

— Очей, смотри, береги трактор, — обратился к нему Олексан. — А то тебе все равно — лишь бы вперед шел.

Очей пожевал корку, с трудом проглотил ее.

— Ладно.

Олексан ушел, а Очей даже не посмотрел ему вслед: он был окончательно разочарован в жизни.

Придя домой, Олексан еще с порога спросил:

— Мама, у нас есть чемодан?

Мать стояла возле печки. Ответила не сразу.

— Нету. Зачем он нам. Куда ездить-то?

Еще третьего дня, вернувшись из МТС, Олексан сказал матери, что скоро поедет учиться. Но Зоя не приняла это всерьез: видно, сын пошутил. Как это он уедет так, все бросит?

Походив по дому, Олексан вышел во двор, прошел через калитку в огород. С грядки возле конюшни сорвал десяток больших прохладных огурцов, набил карманы.

— Эй, кто там огурцы ворует?

Олексан обернулся. У колодца стояла с ведром Галя.

— А я подумала, что в огород вор забрался, — улыбнулась она, — оказывается, сам хозяин!

— Собираюсь вот. Ехать надо. Сегодня колхозная машина до станции пойдет. На ней и поеду.

— Ого, так скоро? Ну, счастливого пути! Мы придем тебя провожать, хорошо?

— Приходите.

Зайдя в дом, Олексан снова спросил:

— Мама, так у нас никакого нет чемодана? С котомкой неудобно вроде…

Тогда Зоя поняла: Олексан уезжает. Она остается одна! Выбежала из-за перегородки, встала перед сыном, заговорила чуть не плача:

— Дурно-ой, ты что задумал, кого спросился? Родную мать-то спросил? Куда ты, как такое хозяйство бросишь? Пропади она пропадом, твоя эмтээс, кроме тебя, людей, что ли, не найдут? Картошку надо окучивать, мед качать, дрова, сено на зиму готовить? Куда я одна справлюсь? Дурно-ой, Олексан…

— Уеду я, мама. Теперь уже поздно об этом. В хозяйстве тебе помогут, колхоз поможет.

— Тьфу на твой колхоз! — не слушая сына, распалялась Зоя. — Подумал о доме, о матери? Или совсем забыл?

— Мама, ну зачем ты…

— Я тебе мать, а ты кого слушаешь? Когда надо — мама, а когда не надо — собака!

— Ну, ты послушай! Если бы даже не посылали учиться сейчас, все равно бы потом уехал. Не могу я больше здесь оставаться, понимаешь, не могу! Жить по-вашему не умею, да и не хочу я. Ты меня пойми, мама! Может, потом поймешь… Ладно, я собираться буду.

Выбежал во двор, раздумывая, где бы достать чемодан. Полез на чердак, раскидал какие-то старые ящики, ударился коленом о ножку поломанного стола, но ничего подходящего не нашел. Зашел в амбар, и там ему попался на глаза сундучок с железной ручкой. В нем отец держал свои инструменты. "Во, это подойдет!" Открыл сундучок, выложил инструменты, вытряхнул сор.

Внес сундучок в дом, стал торопливо собирать вещи. Сорвал с гвоздя новое полотенце, завернул в бумажку мыло, положил чистое белье.

— Мама, ты бы сварила яиц. Потом немного бы меду и масла. У нас ведь есть, мама?

Подошел к окну, чтобы посмотреть, не подошла ли машина, и в это время услышал приглушенные всхлипывания. По спине пробежал холодок, защипало в горле. Мать плачет!..

— Мама, ну зачем ты? Ведь я только кончу школу и вернусь, а пока поживи… одна. Получишь мой хлеб. Хозяйство тоже… большое.

Мать с трудом проговорила сквозь рыдания:

— Что же я буду делать… с таким хозяйством, одна?.. Мочи моей… не хватит.

— Продай ненужное. Для чего тебе такая большая конюшня, амбар? Огород тоже, почти полгектара…

Слезы тут же высохли на глазах Зои. Продать? Нет, у нее свои планы: выйти из колхоза, жить своим огородом, — ведь скоро она будет считаться престарелой. Не стал Олексан ни хозяином, ни помощником. Тогда пусть уезжает. Она и одна проживет.

Олексан поставил сундучок у порога, присел: пусть дорога будет удачной. В последний раз оглядел родной дом. Все было знакомо до мелочей. Но ему вдруг показалось, что вещи смотрят враждебно, выжидают, когда он уйдет отсюда. Потолок впервые показался Олексану очень низким, — как будто давил на него, так что трудно было дышать, Матица торчала над самой головой. Странно, как это он не ударялся о нее?