Чтение онлайн

Олексан постоял на мосту, без всяких дум глядя в воду. Потом перекинул фуфайку на другое плечо и зашагал к квартире трактористов. Проходя мимо своего дома, даже не взглянул, не повернул головы. А дом молча смотрел ему вслед своими глазами-окнами.

Вечером в конторе собралось правление колхоза. Заседали долго, до поздней ночи. Мужики одну за другой свертывали добротные цигарки из "огородтреста", как окрестили здесь махорку-самосад, и ожесточенно дымили. На стене позади председателя красовалась фиолетовая надпись, придуманная самим Нянькиным: "Не курите, если даже разрешают!", но на нее никто не обращал внимания.

Члены правления собирались, как всегда, долго. Нет дисциплины: назначат к шести, — хорошо, если к восьми начнут. Будь это в учреждении, Григорий Иванович пустил бы в ход приказы, выговоры. Здесь этого делать нельзя — народ другой…

Григорий Иванович обычно собирает правление два, а то и три раза в неделю. Каждый раз втолковывает: артельные дела нужно решать сообща, то есть "должно иметь место коллегиальное руководство". Однако члены правления почему-то не хотели этого понять, ворчали: "Сидим в конторе как окаянные". Но Нянькин знал по своему опыту: свыкнутся, еще будут заседать по-настоящему!

На сегодняшнем заседании предстояло решить добрый десяток вопросов: о птицеферме, о ремонте моста через Акашур, о закупке сбруи, да еще рассмотреть заявления колхозников. По каждому вопросу Григорий Иванович выступал обстоятельно, с разъяснениями и объяснениями.

Начали с птицефермы. Из полутора тысяч цыплят, привезенных из Акташской инкубаторной станции, более половины оказались петушками. Что с ними делать?

Подал голос почти невидимый в дыму Однорукий Тима:

— Резать их! Мясо сдать в счет заготовок или трактористам на питание. Чего думать-то? Эхма, великое дело!

Решили сдать петухов и счет поставки. Перешли к следующему вопросу: о мосте через Акашур. Переезжая на другое поле, трактористы проломили несколько досок настила. Нужен ремонт. Григорий Иванович начал было: мост — вещь нужная, к тому же имеется специальное постановление райисполкома, чтобы дороги, мосты и канавы всегда содержались в исправности.

Макар Кабышев сидел, как всегда, в уголке возле печки. Молчал, тяжело опершись руками о колени, сидел безучастно, не слушая. Со стороны он выглядел сейчас очень несчастным, уставшим от жизни человеком.

И в самом деле, было ему совсем не весело. Мучили тяжелые мысли: "Не вернется… На кого останется хозяйство, дом? Для чего копил, берег, ночей не спал, спину ломал, себя не жалел? Кто знает, может, помру скоро… А помрешь — ничего с собой не возьмешь. При жизни-то все мало, а помрешь — ничего не надо, хоть всё прахом пропади… Эх, Олексан, чем обидели мы тебя? Ушел из родного дома, от отца с матерью. Ушел… А дальше-то что?.."

Тем временем Однорукий Тима решил прервать рассуждения Нянькина.

— Ладно, чего там, ясно! Надо ремонтировать мост, и точка! Макар Петрович, возьмись-ка ты за это дело. Тебе, как говорится, за инструментом не ходить.

Макар тяжело поднялся, ни на кого не глядя, с усилием проговорил:

— Со здоровьем у меня что-то неладно… Не знаю, смогу ли. Может, кого другого назначите?

Тима будто только этого и ждал.

— Эх, Макар Петрович, лучше бы не говорить тебе такого! Сказал бы прямо — наплевать тебе на артель! Небось сам не раз видел, что по мосту невозможно ездить? Дома-то у тебя досочка от забора ненароком оторвется — так тут же с молоточком выбегаешь! Выбрали тебя в правление за хозяйственность, а она, твоя хозяйственность, только до своего порога, а на колхоз ее уже не хватает. Выходит, не мил тебе колхоз? Смотри, народ рассердиться может!

Тима сел. В конторе стало тихо. Макар медленно обвел взглядом людей, осторожно опустился на место — как слепой, боясь упасть.

— Тима… ты меня на смех не выставляй. В колхозе я… дольше твоего работаю.

Тима махнул здоровой рукой, раздраженно сказал:

— Прошлыми делами недолго проживешь. Работаешь — так это только одни слова, что ты, что твоя жена — числитесь, а за колхозное добро слезу не уроните. Люди видят, кто чем живет!

Макара словно холодным потом прошибло. Вот оно, чего он ждал и боялся. В глаза упрекают: дескать, не так живешь, Макар! А что ему ответить?

Нянькин резко постучал линейкой по алюминиевой кружке, поставленной к графину вместо стакана.

— Товарищи, мы здесь обсуждаем колхозные вопросы! При чем тут Кабышев?

Тима громко возразил:

— Это тоже вопрос колхозный! Ничего, недолго осталось… До отчетного собрания!

Акагуртские петухи давно пропели полночь, на востоке небо стало бледнеть, а в конторе все еще заседали…

Прошумели теплые грозовые ливни. Вокруг Акагурта буйно зазеленели сады, на лугах поднялись травы. Там, где весной разлился Акашур, зацвела золотистая купальница — цветок разлуки. Акагуртские девушки, возвращаясь вечером с поля, бежали к речке: выкупавшись, вплетали в косы золотистый нежный цветок. Хорошо в такую пору в Акагурте.

А потом опали лепестки купальницы, целые тысячи их поплыли по реке — вниз, к Каме, а может, и к самок Волге, Теперь на Глейбамале шиповник раскрыл свои розовые бутоны.

По небу плывут легкие облака, смотрясь мимоходом в светлые воды тихого Акашура.

В поднятых на высокие шесты скворечнях кричат ненасытные скворцы, за оконными наличниками пищат еще совсем голенькие воробышки. Их родители, забыв о своих обязанностях, затевают ожесточенные потасовки. Не любят воробьев в птичьем мире, худая слава идет о них: привыкли жить на даровщинку, воры известные — чуть зазеваешься, и уже тащат из-под самого носа. С утра до вечера носятся — ищут легкую наживу, возле колхозных амбаров их тьма-тьмущая; только отвернется кладовщик, — целая стая налетит на зерно, разложенное для просушки, и клюют, воровато оглядываясь. Ко всему этому еще клеветники, сплетники, день-деньской сидят на заборах, перемывают косточки знакомым. Живут грязно, порядка не признают: из гнезд всегда торчат чужие перья, солома, пакли.

Да, лето и разгаре. Даже ночью не умолкает радостный птичий хор, дневных певцов сменяют ночные, в густой ольховой роще по-над рекой кричит дергач, В народе про него говорят, что он зол на людей и вечно жалуется на свою судьбу.

А какое раздолье в Акагурте соловьям! Только зайдет солнце — где-то за околицей один подаст голос, и ему тотчас откликается второй, вступает третий, и начинает перекатываться вдоль Акашура соловьиная перекличка. Какой-то смельчак облюбовал себе для концертов сад Петыр-агая, каждый вечер невидимый в кустах черемухи щелкает до самого утра. Говорят, что в азарте эта маленькая серая птичка обо всем забывает, и пока поет, можно взять ее голыми руками. Кто знает, может, и верно это, да что-то пока не слыхать, чтобы кто-нибудь в самом деле поймал соловья…

Бригадир Ушаков издавна страстно любил слушать соловьев. Оставаясь один, долго торчал у открытого окна или выходил на крыльцо и сидел там до самого рассвета.

Бригадир по утрам даже стал просыпать, и когда выходил из амбара, где обычно спал, никого из трактористов уже не было. Андрей Мошков как-то пошутил: "Соловьи не дают нашему бригадиру спать, тем самым вредно влияют на всю бригаду. Предлагаю прогнать из сада этого певуна. Кто за?" Ушаков свирепо глянул на Андрея, сказал без шуток: "Попробуй прогони, я тебя самого заставлю соловьем щелкать!" Бабка Одок испугалась: "Осто, Павел, да ты никак и вправду не высыпаешься? Ишь глаза красные…"