Чтение онлайн

Однажды после ужина, когда трактористы разошлись кто куда, на крыльцо вышел Олексан.

— Можно, Павел Васильич, я тут посижу, послушаю?

Бригадир недоверчиво покосился на тракториста: смеется, что ли? Нет, Олексан сидел серьезный, будто и впрямь приготовился слушать соловья. Бригадир успокоился и предупредил только, чтобы тот дышать не смел. Молча посидели минуту-другую. И вот со стороны конного двора послышалась дробь. Это был вызов. В саду не замедлил отозваться соперник, — да так, что в один зачин кукарекнул петухом, просвистел скворцом, передразнил воробья и, наконец, рассыпался серебряными молоточками.

Ушаков с таким видом взглянул на Олексана, что можно было подумать, будто это его заслуга.

— Видал?

— Да-а, здорово! Тот, с речки, конечно, послабже.

— Ну-у, сказал! Да он ему в подметки не годится. Я за ними давно слежу, — этот каждый раз того забивает.

Силен! То-то, брат… А вы — "прогнать".

Посидели еще немного, слушая соловьиную бурю на реке. Наконец Олексан кашлянул тихонько — раз, другой. Ушаков недовольно поглядел на него: "Если пришел — сиди тихо, а не то уходи, не мешай".

— Павел Васильич — проговорил Олексан. — Дело у меня…

Ушаков нехотя повернулся к нему.

— Ну что? Днем не мог?

Олексан не знал, как начать, чувствовал себя неловко.

— У меня… лишние свечи есть. Не нужны они мне, так… может, кто попросит — пусть берет. Я хочу их, Павел Васильич, вам отдать…

— Это зачем? — удивился бригадир.

— Ну, знаете… может, кому понадобятся, попросят.

— А почему я? Сам не можешь?

Олексан мучительно думал: "Рассказать или не надо?"

— Сам тоже могу, конечно. Только, Павел Васильич, я… то есть у меня эти свечи как-то просил Сабит, а я не дал. Это как раз когда он руку поранил. Свечи у меня тогда были, в ящике лежали. А Сабиту сказал, что нет.

— Об этом я знаю, — сказал Ушаков.

Олексан изумленно посмотрел на него.

— Как… знаете?

— Хм, как… Видел в ящике. Плохо соврал — ящик-то открытым оставил!

Темнота спасла Олексана: бригадир не видел, как он покраснел, весь, до кончиков ушей.

— Я самому Сабиту еще не говорил…

— И не надо. Он тоже знает. Еще когда просить пошел, знал, что у тебя в ящике свечи лежат.

Ну и ну! Олексана это совсем сбило с толку. Что же это получается? Ходил он целый месяц, мучился, себя клял, боялся людям в глаза взглянуть. Хотел сегодня наконец бригадиру открыться, рассказать начистоту, — и все зря. Знали товарищи обо всем, вся бригада знала, и хоть бы одно слово кто сказал! Никто ему под ноги не плюнул: "Ты плохой человек, Кабышев!" Никто слова не сказал!

Олексан не видел, как Ушаков улыбался в темноте: "Ну, это неплохо, если сам решился сказать. Лучше поздно, чем никогда".

Олексан заговорил, голос у него прерывался от волнения.

— Я, Павел Васильич… не то что пожалел свечи, а так… подумал: надо, так имей свои. А получилось — Сабита подвел.

— Что Сабита? Больше самого себя подвел. Подумай-ка: говорят, кто другим не дает, тот и для себя жалеет, то есть сам у себя крадет. Вот ведь как, парень!

Помолчали. Ушаков неторопливо курил. Ночь величественно плыла над спящей деревней. От построек падали на землю резкие тени.

— Да-а, брат, — протянул Ушаков, — у тебя этого… старого духу еще осталось. Раньше говорили: "Чужая болячка не болит", то есть тебе до других дела нет, ну и ты, ежели даже помирать станешь, спасителя не жди. Каждый сам по себе жил. Посуди: сто, двести, а может, тыщу лет так жили, за тридцать — сорок лет сразу это не вытравишь. У всех есть — у кого меньше, у кого больше. Вот и надо стараться, чтобы меньше этого духу в тебе было. Вытравляй его сам, Олексан, по капле выпускай! Характер ломать надо. Понял?

Олексан с трудом ответил:

— Вроде понял… Спасибо, Павел Васильич.

— За что? — не понял бригадир.

— Думал, смеяться станешь.

— Хм, чудак. Что ж тут смешного? Ты, главное, не бойся людей, если надо чего, спрашивай, за это по губам не шлепнут. Так-то, брат.

Олексан встал, молча прошел в сени, снял с гвоздя фуфайку и отправился на сеновал. Для него предстояла беспокойная, бессонная ночь. Не соловьи беспокоили его, нет, — жизнь, временами вроде совсем понятная, ясная, а часто путаная, сложная, не давала ему спокойно уснуть. Надо было раз и навсегда все себе уяснить. Но только как?

Бригадир остался сидеть на крыльце. Поглядел вслед Олексану: "Да, это хорошо, что рассказал. Правильно сделал! А то раз бы утаил, другой, глядишь, — и совсем веру в себя бы потерял. Уехать бы ему сейчас отсюда — пущай окрепнет, жизнь повидает. Пустить его по правильной дороге — хорошо пойдет, шаг у парня твердый…"

Со вспашкой и севом справились, а работы в бригаде все равно не убавилось: начался сенокос, возили материал на строительство, готовились дисковать пары. Прошли те времена, когда трактористы, кончив пахать, надолго ставили тракторы на "ремонт". До уборки еще далеко, а сенокос — это, дескать, не дело трактористок. Неделями тянулся "текущий ремонт", ребята бездельничали. А колхозники тем временем косили луга, сгребали сено, копнили — все вручную. Механизаторы, посмеиваясь, возились в своем хозяйстве, готовили на зиму дрова, сено.

Теперь же с самой ранней весны и до позднего снега не знают тракторы отдыха, и даже зимой, по бездорожью, мощные дизели ходят до станции и обратно — возят людей, горючее, товары для кооперации.

Нынче сенокос в Акагурте непохож на те, что были раньше. Бывало, в первый день сенокоса женщины надевают самые нарядные платья, иная даже монисто нацепит: посмотришь с Глейбамала, — кажется, будто расцвел луг невиданными цветами. Журавлиным косяком идут косцы, враз взмахивая косами. Три-четыре взмаха, — и готова целая охапка: травы вдоль Акашура богатые. Веселый звон доносится из ольховой рощицы: там удобно устроились кузнецы. Женщины время от времени подходят к ним — отбить затупившееся жало косы.

Хорошо на лугах в косовицу, только попробуй-ка целый день походить с косой — спину к вечеру не разогнешь!

А в этом году женщинам осталось скосить лишь кочковатые места да ложбинки, — все остальное берут косилками. Пулеметной дробью стучит машина, невидимо мелькают зубья ножа, позади ложится полосами скошенная трава. Запах свежескошенной травы волнами ходит над лугом, и от него слегка хмелеет голова, почему-то часто бьется сердце.

— Валла, Аликсан, здесь совсем хорошо! Почему целое лето нельзя косить? Весь год работать бы стал, — Сабит широко улыбается. Его трактор весь в цветах. Это дело Дарьиных рук. Удивительно, как это она еще не нацепила венок на самого Сабита.

Олексан осторожно вел трактор вдоль постати, когда кто-то легонько дотронулся сзади до его плеча. Живо обернулся — с большим букетом стояла Галя и весело улыбалась; что-то сказала, но Олексан замотал головой: "Не слышу!" Тогда она нагнулась и прокричала в самое ухо:

— Испугался? А я нарочно незаметно подкралась. Смотри, какие цветы!

Она поднесла цветы к самому его лицу. Олексан рассмеялся:

— У меня от этих цветов уже голова болит! Вон сколько их кругом…

А сам подумал: "Какая она сегодня необыкновенная. Почему? В новом платье. Красивая она. Ходила в фуфайке — незаметно было".