Чтение онлайн

3.3. Некоторые следствия:

а) поскольку М1 и М2 образуют две альтернативные возможности описания системы, постольку несистемное описание, как и системное, не является результатом произвольного выбора; каждое из них определяется специфическим набором кортежей при одном и том же наборе заданных признаков;

б) поскольку изучаемое множество объектов (классов) образует систему, интерпретируемую в М2, и поскольку, с другой стороны, на данном множестве может быть определена интерпретация типа М1, дающая принципиально противоположное описание, то справедливо утверждение, что во всяком системном описании потенциально скрыто несистемное описание, т. е. что всякое системное описание сводимо к несистемному, но не наоборот. Действительно, для обоих кортежей из М2 существуют зеркальные отображения в М1, которые, однако, не исчерпывают всех возможных кортежей М1. Отсюда:

в) мощность множества кортежей признаков, определяющих несистемное описание, превышает мощность множества кортежей признаков, определяющих системное описание. Из этого следует почти тривиальный вывод:

г) системное описание экономнее несистемного.

3.4. Из установленного факта несуммативности рассматриваемой системы следует также возможность замены суммативного коэффициента связанности системы, введенного в 1.2, несуммативным. В этом случае поранговое вычисление коэффициентов окажется несущественным, и формула (1) значительно упростится:

где c – число выборов, изображаемых «вилками» в графе.

Введение такого коэффициента – назовем его мультипликативным – имеет смысл лишь для несуммативной системы, для обнаружения которой необходим в свою очередь коэффициент первого типа. Можно, таким образом, заключить, что суммативный коэффициент есть частный случай мультипликативного.

Дальнейший анализ состоит в выяснении более тонких зависимостей между классами и признаками, образующими систему, т. е. в собственно структурном описании системы, но это – тема специальной работы, выходящая за рамки задачи, поставленной в настоящей статье.

Бенвенист 1965 – Бенвенист Э. Уровни лингвистического анализа // Новое в лингвистике. Вып. 4. М., 1965.

Всякий раз, когда фонолог сталкивается со случаем неразличения того, что в других условиях различается, он волен поступить трояко: (а) констатировать совпадение (или частичное совпадение), обусловленное ограничениями на дистрибуцию различаемых единиц; (б) констатировать снятие различия, обусловленное позицией нейтрализации; (в) констатировать спонтанное отсутствие различия. Точки зрения (а) и (б) могут взаимно перекрещиваться, давая новые интерпретации: (г) констатация совпадения, обусловленного нейтрализацией; (д) констатация снятия различия, обусловленного дистрибутивными факторами («дефективная дистрибуция»). Каждая из приведенных интерпретаций отличается отнюдь не одной терминологией, а отражает принципиальное расхождение во взглядах на одни и те же явления. Поэтому с каждой точкой зрения может быть соотнесена определенная фонологическая школа, рассмотрением которых, впрочем, мы в данной статье заниматься не обязаны 46 . Укажем только, что пункты (а) и (д) отражают взгляды, бытующие в американской дескриптивной фонологии, пункт (б) – пражскую концепцию нейтрализации, пункт (в) – так называемую ленинградскую школу, смыкающуюся с лондонской школой Д. Джоунза; пункт (г) – фонологическую концепцию Л. Ельмслева. Разумеется, есть и другие варианты и вариации указанных точек зрения, даже простое перечисление которых здесь невозможно.

Всем этим интерпретациям можно противопоставить такое понимание рассматриваемого случая, которое базировалось бы не на критерии тождества (совпадения), а на критерии различия. Очевидно, этот путь является естественным развитием тезиса Соссюра о том, что в языке нет ничего, кроме различий. Правда, Соссюр, по мнению Э. Бейссанса, допустил в этом пункте противоречие, утверждая далее, что различия есть лишь обратная сторона тождеств [Buyssens 1949]. Действительно, логичнее с точки зрения соссюрианства было бы сформулировать инверсное утверждение: тождества есть обратная сторона различий. Различимость в языке абсолютна, тождественность относительна. В фонологическом плане справедливость этого утверждения обусловливает фонологическую фиктивность так называемого частичного совпадения фонем (phonemic overlapping) (ср.: [Якобсон, Хале 1962: 241]). Так, в датском языке противопоставленные гласные фонемы /у/ – /o/ «частично совпадают», так как в позиции перед /n/ первая представлена вариантом [o]. Но это тождество оказывается относительным и эмически мнимым, поскольку вторая фонема в той же позиции представлена вариантом [oe], схематически:

ср.: synder [sonr] ‘грехи’ – sonner [soenr] ‘сыновья’; абсолютно значимым остается различие по степени раствора (компактности), которое сохраняется во всех позициях и которое заставляет отождествлять [o] перед /n/ не с фонемой /o/, а с фонемой /y// 47 , т. е. руководствоваться не критерием «звукотипа» (как результата абсолютизации тождества), а критерием «функционального типа», обусловленного абсолютной тенденцией к сохранению релевантного различия. Поэтому всякое тождество в языке есть в конечном счете функциональное тождество, т. е. частный случай различия. Позиционное отношение [y]1 – [o]2 в датском языке может восприниматься как тождество только потому, что отношение [o]2 – [oe]2 воспринимается как различие, позиционно параллельное различию [y]1 – [o]1, заданному системой. Эта лингвистическая специфика категории тождества – различия была замечена Н. Ф. Яковлевым еще 40 лет назад [Яковлев 1928: 46] 48 .

Raison d’^etre фонем в системе языка лаконично определяется Р. О. Якобсоном и М. Халле: «Никакая фонема не означает ничего, кроме простого различия» (mere otherness) [Якобсон, Халле 1962: 237]. Данный афоризм отражает основной принцип эмического уровня: отличимость через противопоставленность. Естественно потребовать, чтобы интерпретация всякой единицы, определяемой как «-эма», строилась на этом принципе. Между тем классическая теория нейтрализации, разработанная Пражской школой в предвоенные годы, определяет единицу, создаваемую нейтрализацией, – архифонему, через отсутствие различия, и только. В результате архифонема оказалась весьма противоречивым понятием, означающим эмическую единицу, несравнимую с фонемой ввиду их различного признакового состава и одновременно входящую в один уровень анализа вместе с фонемой как фонологическая составляющая слова 49 . Попытка Трубецкого переформулировать корреляцию в терминах архифонем не только не упростила ситуацию, но внесла в нее новую двусмысленность. Члены противопоставления получали при этом «трансцендентальную» характеристику как маркированный и немаркированный, причем последний представлялся в виде «архифонема + нуль», а маркированный – в виде «архифонема + некоторый признак (марка)» [Trubetzkoy 1936a: 33–34].

Очевидное несоответствие этой интерпретации определению фонемы в «Проекте» пражской фонологической терминологии (см.: [Булыгина 1964: 79–80]) послужило поводом для оживленной дискуссии на страницах TCLP, следствием которой явилось новое осмысление фонологической единицы как терма минимального фонологического различия (см.: [Вахек 1967: 90]). Но и с этими дополнениями пражская теория нейтрализации оставляла почву для внутренней противоречивости. Формула немаркированного коррелята «архифонема + нуль», при отсутствии специального обсуждения семиотичности этого нуля, становится эквивалентной формуле «архифонема», ср.: «фонема типа b содержит две фонологические единицы – единицу р и единицу ‘звонкость’» [Там же: 91]. Это в свою очередь провоцирует понимание оппозиции как «архифонема»: «архифонема + марка», т. е. оппозиция фонем превращается в оппозицию части и целого. Таково следствие нечеткости, вернее недоговоренности, в формулировке Трубецкого: «…les termes d’une opposition supprimable se d'ecomposent phonologiquement en ‘archiphon`eme + qualit'e sp'ecifique’» [Trubetzkoy 1936b: 13]. Указанное противоречие было бы невыводимо из этой формулировки, если бы нуль интерпретировался как значимое отсутствие признака, т. е. тоже как «qualit'e sp'ecifique», но это создало бы, в рамках комментируемой теории, трудности при определении маркированности, которая и была введена как «трансцендентальная категория», позволяющая переходить от фонемы в оппозиции к архифонеме в нейтрализации. При внесении же описанных коррективов определение маркированности стало бы сугубо эвристическим фактом (ср.: [Шаумян 1962: 138–139; Вazell 1956]).

Принципиально иной подход к описанию нейтрализации декларирован Московской фонологической школой (МФШ). В противоположность упомянутым выше фонологическим направлениям, московская теория нейтрализации сосредоточивает внимание не на совпадении (отсутствии различия), а на сохранении различия, но на более высоком уровне, т. е. «на первый план выдвигается момент функциональной значимости» [Кузнeцов 1941: 148]. Центральной идеей этого подхода является идея групповой различимости, сформулированная А. А. Реформатским еще в начале 30-х годов, в период его увлечения лингво-полиграфической проблематикой [Реформатский 1933: 49]. В. Н. Сидоровым была введена специальная единица – самим автором, впрочем, нигде в печати не отраженная – для уровня групповой различимости, названная гиперфонемой. В европейской фонологии коррелятом данного понятия может быть архифонема, но лишь в чисто терминологическом аспекте. По существу же это понятие противоположно понятию архифонемы как в его отношении к понятию оппозиции, так и в отношении к уровню фонем вообще [Reformatski 1957; Реформатский 1970]. Среди европейских фонологов, пожалуй, только А. Мартине близко подошел в своей теории нейтрализации к понятию гиперфонемы, когда он, со свойственной ему тонкостью анализа, указал на ряд противоречий в пражской концепции и обосновал применение понятия архифонемы к таким простым фонологическим единицам, которые способны в определенных позициях расщепляться на два или более фонологически отличных элемента, но которые не тождественны ни с одним из этих элементов [Martinet 1936: 54]. Что же касается понятия гиперфонемы, фигурирующего в фонологической концепции К. Пайка, то это – чистейшей воды омонимия, поскольку для Пайка гиперфонема – это фонологический контекст (слог, слово и т. д.), в котором исследуется поведение минимальной «бихевиоремы» – фонемы [Pike 1955: 41].

Но, как это ни парадоксально, встречаемость понятия и особенно термина «гиперфонема» в трудах московских фонологов находится в обратной зависимости от его фундаментальности в фонологической концепции МФШ. Даже в исследованиях тех фонологов, которые сознательно стоят на позициях Московской школы, обычным является использование термина «архифонема», причем вместе с вызываемыми им пражскими ассоциациями (ср., например, работы С. К. Шаумяна, И. И. Ревзина). Отчасти это объясняется фрагментарностью и спорадичностью описаний данного понятия в работах теоретиков МФШ (Р. А. Аванесов, например, вообще не пользуется терминами «нейтрализация» и «гиперфонема»), отчасти – некоторой двусмысленностью этих немногочисленных описаний.

С одной стороны, о гиперфонеме неизменно говорится там, где излагается теория нейтрализации, и при этом подчеркивается сохранение групповой различимости фонем, соотносимых с данными гиперфонемами; отсюда естественно было бы заключить, что всякий конкретный вариант принадлежит к определенной гиперфонеме и всякая нейтрализация есть гиперфонемная ситуация (см.: [Кузнецов 1941: 116; Реформатский 1970: 116]). С другой стороны, употребление гиперфонемы неизменно иллюстрируется весьма замкнутым кругом материала – таким, как баран, корова, собака, где первая гласная определяется как гиперфонема А/О, или такими, как где, кто, где первая согласная определяется как гиперфонема К/Г; при этом подчеркивается, что во всех подобных случаях имеет место слабая позиция, не чередующаяся с сильной, т. е. констатируется неполный фонемный ряд (см.: [Кузнецов 1959: 35; Аванесов, Сидоров 1945: 44; Аванесов 1956: 32–33]). Поскольку иллюстрация впечатляет сильнее, чем декларация, именно второе, суженное, употребление понятия гиперфонемы обусловило, по-видимому, его незаслуженную непопулярность.