Чтение онлайн

Именно в этот момент, когда он, сосредоточенно наклонившись, вычищал спутанную гриву, он снова почувствовал ее присутствие. Не услышал, а почувствовал — кожей спины, изменившейся плотностью воздуха.

Он медленно выпрямился и обернулся.

Елена стояла у входа в денник. В тонком свитере и джинсах, с ветровкой, накинутой на плечи. В руках она держала два бумажных стаканчика, от которых поднимался легкий, соблазнительный пар. На ее лице не было ни насмешки, ни привычной деловой маски. Была легкая, почти застенчивая улыбка.

— Утренний кофе, — сказала она, протягивая ему один из стаканчиков. Ее голос в утренней тишине конюшни звучал особенно мягко. — Я подумала... вы, наверное, не позавтракали. А с Цезарем натощак работать — то еще удовольствие.

Алик взял стаканчик. Пальцы их снова едва коснулись. На сей раз он не отдернул руку.

— Спасибо, — он был тронут до глубины души этим простым жестом. Больше, чем любым дорогим подарком, который он сам когда-либо делал. — Я... да, не позавтракал.

— Я знала, — она сделала небольшой глоток из своего стаканчика, глядя на Цезаря. — Вы хорошо справляетесь. Грива уже выглядит менее... трагично.

— Стараюсь, — он ответил просто, и в этом не было ни капли бравады.

Они постояли молча, попивая кофе. Первые лучи солнца пробивались в конюшню, золотя пылинки, танцующие в воздухе.

— Елена Сергеевна, — кивнул он. — К нерабочему времени заглянули? Контрольная проверка? Цезарь накормлен, напоен, вычищен. Я учусь.

— Вижу, — она сделала шаг внутрь денника. Цезарь протянул к ней морду, и она автоматически почесала ему переносицу. — И, надо признать, делаете успехи. От него уже не пахнет дорогим парфюмом и отчаянием. Пахнет лошадью. Это хороший запах.

Она помолчала, глядя, как последний луч солнца играет в гриве жеребца.

— Я... собственно, к вам, Альберт.

Он насторожился.

— Я слушаю, — сказал он, откладывая крючок в сторону.

— Я должна извиниться, — выдохнула она, наконец посмотрев ему прямо в глаза. И в ее взгляде не было ни насмешки, ни привычной стальной брони. Была... усталость от собственной неправоты. — За тот спектакль с подругой Анной Викторовной. За затопление. Это было низко. Подло. И абсолютно нечестно по отношению к вам.

Алик замер. Он был готов ко всему — к новым насмешкам, к ледяному отчуждению, к очередному уроку жизни. Но не к этому. Не к капитуляции.

— Я... — он растерянно мотнул головой. — Да ладно... ерунда. Я же сам все организовал. Самого себя обманул, получается. Дурак.

— Нет, — она резко отрицательно качнула головой. — Дура — это я. Я с самого начала вела себя с вами как... как следователь с особо опасным рецидивистом. Я выстраивала схемы, искала слабые места, проверяла на прочность. Я видела малиновый пиджак, слышала ваши «разборки» и поставила на вас клеймо. «Дикарь. Павиан. Недочеловек». И все мои действия были направлены на то, чтобы это клеймо оправдать.

Она отвернулась, проводя ладонью по шее Цезаря.

— А вы... вы взяли и начали ломать этот шаблон. Своим дурацким, неуклюжим, абсолютно искренним образом. Покупали коней, цитировали Пушкина, читали Бунина, которого не читали... Вы лезли из кожи вон, чтобы казаться тем, кем не являетесь. А я сидела и злорадствовала: «Ага, вот же он, настоящий! Не получится у него!» Но сегодня, глядя на вас здесь... — она обвела рукой денник, — я поняла, что была неправа. Не в том, что вы неуклюжи. А в том, что не увидела самого главного.

— Чего? — тихо спросил Алик, боясь спугнуть этот хрупкий момент.

— Того, что вы учитесь, — ее голос дрогнул. — По-настоящему. Не для галочки, не для меня. Для себя. Вы не пытаетесь казаться джентльменом. Вы пытаетесь им... стать. И это... — она снова посмотрела на него, и в ее серых глазах стояла неподдельная, жгучая искренность, — это чертовски мужественно. Гораздо мужественнее, чем избить кого-то в переулке. Переломить себя — вот самая сложная битва.

Он стоял, не в силах вымолвить ни слова. Ее слова падали на благодатную почву его израненной, но все еще живой души. Они жгли и исцеляли одновременно.

— Я не святой, — хрипло сказал он наконец. — Я и сейчас порой думаю по-старому. Вижу проблему — кулаки чешутся. Старые друзья... они не отпустят так просто. Этот Санька из кино — это цветочки. Мне еще отвечать за старые дела придется. Я не рыцарь на белом коне.

— А кто сказал, что я рыцаря искала? — она улыбнулась, и это была не язвительная, а теплая, почти нежная улыбка. — Рыцари скучны. А вы... вы непредсказуемы. Вы как стихийное бедствие, которое вдруг решило выучить таблицу умножения. Это гораздо интереснее.

Он рассмеялся. Коротко, искренне. Впервые в ее присутствии.

— Ну, таблицу умножения я вроде знаю. А вот с Булгаковым, если честно, пока туговато. Кот этот... Бегемот... он жулик, но симпатичный жулик.

— С него и начинали многие, — парировала Елена. — Главное — начать.

Они стояли в сгущающихся сумерках конюшни, и тишина вокруг была не неловкой, а насыщенной, значимой. Цезарь, почувствовав, что внимание с него переключилось, фыркнул и отошел к кормушке.

— Значит, как есть? — тихо спросил Алик, делая шаг навстречу. — Грубый, неуклюжий, бывший бандит с малиновым пиджаком в прошлом и... конюх-любитель в настоящем?

— Да, — так же тихо ответила она, не отводя взгляда. — Как есть. А я — занудная юристка с комплексом бога и манией все проверять и контролировать. Но, кажется, готовая признать, что некоторые вещи... лучше просто принимать. Без проверок.

Он протянул руку, не для рукопожатия, а просто коснулся ее пальцев, лежащих на деревянной перегородке. Это был нежный, почти робкий жест.

— Я, наверное, еще накосячу, — предупредил он. — Не специально. По привычке.

— А я, наверное, еще буду вас отчитывать, — призналась она, позволив своим пальцам остаться под его прикосновением. — По привычке. Но, думаю, мы можем попробовать... перевоспитать друг друга. Методом кнута и пряника. Торт «Захер» был неплохим пряником, должна заметить.

— А кнут? — с наигранной опаской спросил Алик.

— О, у меня целый арсенал, — ее глаза снова хищно блеснули, но теперь в этом блеске была доля игры. — От Гражданского кодекса до лекций о правильном седловке. Готовьтесь.