Чтение онлайн

И дальше все как в горячечном бреду, яркими отрывками между которыми чернота отчаяния и страха…

... вот перед жрецом Единого отец вкладывает ее руку в ладонь пожилого незнакомого мужчины.

... вот, сгибаясь под тяжестью парадного платья и драгоценностей, она сидит на возвышении в богатом зале рядом со своим уже нареченным мужем, принимая поздравления и подарки. Батюшка с матушкой восседают ниже, по левую то руку. За графским столом лишь новобрачные. Лица и слова сливаются в сплошную безумную метель.

... вот незнакомые служанки готовят ее к брачному покою, вертят, как оцепеневшую куклу, обмывают душистыми водами, наряжают в шелка и атлас, ведут в опочивальню и оставляют на громадной постели.

… и вот лежит она на белоснежных простынях в одиночестве и ожидает того момента, когда муж ее придет к ней впервые.

Страшно.

Одиноко.

И она не знает, чего же ждать.

Невинность баронской дочери оберегали столь же строго, как и девство. Лишь маменька, целуя новобрачную, шепнула: «Будь покорна мужу своему, Моника, он мужчина мудрый и опытный, тебе не повредит!»

И откуда то, из темного чулана памяти, всплывает.

Зимний вечер. Потрескивает камин. Монике лет семь-восемь. Она притворяется, что крепко спит, а сама пытается не упустить ни слова. Нянюшка ее старая утешает заплаканную девчонку, то ли внучку, то ли правнучку…

***

– Не плачь, детонька, дело молодое, как-нибудь да разрешится. Я вот тож за твоего деда не девкой выходила, да он так о том и за всю жизнь так и не спознал, хотя пятерых деток прижили…

– Как так-то, бабушка? – у девки просохли слезы. – Нешто так можно то?

– Да так, детонька, о чем не ведаешь – о том и душа не болит. Ох, не думала я внучкам историю сию рассказывать, да видать придется, коль дуры понародились. Было мне в ту пору годочков-то пожалуй помене, чем тебе нонеча. Двенадцать мне в середине зимы исполнилось, а в самом начале весны первую кровь уронила. А по весне в деревню нашу откупщик приехал, а с ним два полувзвода гвардейцев баронских, чтоб не баловали местные то, с откупщиком. И завелся у меня среди гвардейцев дружок – то ягод сладких принесет, то безделицу какую подарит. Понравилось мне с ним вечерами за околицей прогуливаться. Слова такие гладкие да любезные говорит – куда уж нашим лопухам деревенским. Они меня то и за девку еще не считали. А как целоваться начали – так и последний умишко потеряла: скорей бы вечор да любезным дружочком обниматься-лобызаться. А он с каждым разом руки за пазуху все смелее запускает. Понимаю я, чего ему хочется, деток-то невинных в деревне не бывает – в одной хате да на одной лавке и детишки спят, и родители им братьев-сестричек тут же делают.

И как-то ввечеру предложил он мне хмельного, а там уж и я сама на спину опрокинулись да ножки раздвинула. О чем думала? Да рази ж в такие моменты кто думает… Намиловались мы, а он мне еще чарку подносит, змей коварный. Да только не винца сладкого, а зелья степного, что разум напрочь отбивает.

Пришла в себя перед рассветом – сиськи намятые в разные стороны торчат, юбка выше пупа, ляжки голые комары изгрызли, а промеж ног цветок сорванный, мак алый. Дескать, цвет девичий сорвали – а то б я без того не догадалась!

Зелье тое коварное память не отшибает, оттого то и сраму больше. Как опомятается девка, так все и вспомнит ясненько: и кто, и куда, и сколько, и как сладко-то было, и как сама просила… Кому жаловаться, куда опосля такого бечь, какое насилие – сама блуда хотела, а теперь передумала. Бывает, девка от такого позора в петлю лезет, а бывает – блудню в себе признает, да по той стезе и катится, пока не пропадет совсем.

Так-то первый самый раз у меня получился сразу с целым полувзводом, так и приняла их рачком да лицом в коленки дружка коварного. Чтобы, как он сказал, первого своего мужика на вкус запомнила. Так и поймала первый бабий свой восторг с его корешком на язычке... А уж дальше сплошняком пошло. Чаю, где-то на пятом то восторге на радостях из Мира и улетела. Что уж там дальше было – не ведаю, а то, что запомнила – и по сию пору нет-нет, да в память придет, и промеж ляжек-то замокреет. И стыдно и сладко… С того раза я так во вкус вошла да приохотилась, что потом до седых волос остановится не могла. Потому как на бабьем веку только одно есть этого слаще – когда младенчик грудь берет.

Хорошо, хоть ума хватило поутру ни домой идти, а к тётке заявиться. Та, как походку мою враскоряку увидала, разом все поняла. И тут же к бабке-искуснице в соседнюю деревню потащила – штопать по свежему. Дескать, не первая штопанная невеста будет – Единый не выдаст, свинья не съест. Тока бабка посмотрела и говорит: «Неча там штопать. Вообще. Ее либо конь топтал, либо цельный полк ебал...». Тетушка тогда и скумекала – единственное спасение, молвит, сговорить тебе муженька из господской дворни. Там-то невесты сеньору девство свое отдают – а господин барон ещё ни одну не выдал. Так и скажешь, что за-ради мужа на жертву такую идёшь, дабы выкуп девства в семью пошел, на обзаведение хозяйства. Так сразу мужу себя верной и рачительной хозяйкой покажешь. Дело за малым – жениха найти...

Свезло мне – нашли жениха: не кривого, не рябого, не увечного. Сватья как извернулась – ума не приложу. Тока и двух недель не прошло, как засватали меня, а потом и к барону повезли.

А барон наш в ту пору могутный мужик был, здоровенный. А я же – девочка-тростиночка. Глянул он на меня – я и обомлела, помру под ним.

Он и слов лишних тратить не стал. На кровать толкнул, да подол до шеи заворотил. Так и приняла я сениора нашего – даж охнуть не успела. А он толкнулся пару раз и говорит мне, этак-то строго.

– Ах ты ж блудня деревенская, не девка ж ты давно. Тут не тропка протоптана – тут дорога наезжена.

– Какая дорога, господин мой, всего то разок!

Не говорить же ему, что любезный дружок соблазнил, подпоил, да зелья коварного подлил – а потом дружкам отдал. Я потом только узнала, что он долг карточный так отдал. А барон на жезл свой поплевал и молвит: «Ну, коли спереди девства мне не взять, так другой способ найдем!» Я и понять не успела, о чем он толкует, а он уж ноги мне закинул выше головы, да в задок мой нетронутый засадил так, что я свету невзвидела.

Так и муженёк мой будущий под дверьми покоя услыхал, что господин наш право и долг сюзерена пресуществил, так и капельками алыми простынку припачкала. Все как положено...

А прямо из-под господина барона сваты нас к жрецу повезли, под брачные обеты. Оттуда на пир брачный.

К вечеру я уж и ног под собой не чуяла, да и хмельная была.

А как оказались с муженьком в опочивальне, да под одеялком, обнял он меня нежно он мне и молвит: «Чаю я, любезная моя женушка, что опосля господина барона, да с непривычки, тяжко тебе супружеский долг должным порядком исполнить – да то не и беда. Честь это для нас, холопов, не боись, любушка, никогда тем пенять тебе не буду».

И не успела я понять, к чему он те речи ведет, как он к заду моему, после барона саднящему, уж пристроился, да и засадил!

Орала я так, что куры в соседних дворах пробудились, да собаки залаяли.

А этот дурень-то довольный такой – и ему хоть в одной дырке девство женино досталось. Отдышалась я, и смекнула, хоть и претерпела, да не зря. Говорю своему простофиле: «Ты девство мое сзаду взял, тока боле туда не лазь, не по душе то мне».