Стервятники
Шрифт:
И Оой - умылся. А куда ему деваться, если японцам своих забот хватает? Верховный Совет держав Антанты решил экономическую блокаду с Советской России снять - авантюра Пилсудского против Совдепии провалилась, союзники войска из Приморья вывели. Представитель атамана в Токио Сыробоярский сообщал, что японцы активно обсуждают свои перспективы в России и явно склоняются к сворачиванию политических проектов на Дальнем Востоке. Это означало одно: в Забайкалье он, Семенов, остается один на один с большевиками, а вся эта Дэвээрия - ширма.
И сегодня свершилось главное - японская эвакуация из Читы началась. Пришлось присутствовать на вокзале на унизительной церемонии «проводов». Черт бы побрал это желтолицее и надменное воинство!..
– Ваше высокопревосходительство!
– В приемной атамана встретил вышколенный адъютант с телеграфной лентой в руках.
– Генерал Хрещатицкий телеграфирует из Харбина.
– Читай, - хмуро буркнул Семенов, размашистым шагом проходя в кабинет. Адъютант поспешил следом.
– «Состоялся разговор прямому проводу членом владивостокского правительства коммунистом Никифоровым Тчк Взял себя смелость сообщить ему Зпт что Ваше высокопревосходительство искренне готово подчиниться будущей демократической власти после объединения Дальнего Востока согласно передать власть читинскому Народному собранию Зпт но этот вопрос окончательно будет обсуждаться Вами Никифоровым Зпт который пока остается позициях Вашего отстранения от политической Зпт военной власти Вашего согласия отправиться своими частями на польский фронт Тчк Хрещатицкий».
– Что?!
– от рыка атамана зазвенели подвески на хрустальной люстре, украшавшей кабинет.
– Что там наплел большевикам этот маразматик?! Да этому Никифорову место одно - в вагоне смерти! А лучше - в топке паровозной, как дружкам! На польский фронт! Голопузую Совдепию из дерьма вытаскивать? Стратеги хреновы! Поперли на Варшаву и думали наскоком одолеют - нате вам, выкусите!
– Семенов ткнул кукишем в адъютанта.
– В России все перебаламутили, так еще европ им подавай!
Семенов бухнулся в кресло, налитыми кровью глазами невидяще уставился перед собой, шумно и тяжело дыша.
– Япошки, суки, ручкой помахали, и этот хрен перед коммуняками лебезит! Ничего, ничего!.. Пиши, поручик! Сыробоярскому в Токио. Полномочия Хрещатицкого на переговорах аннулирую. Предлагаю вам прибыть в Харбин и предать Хрещатицкого суду за самоуправство. Точка! И никаких переговоров! Хватит! Или мы, или эта большевистская сволочь!
– Так точно, ваше высокопревосходительство!
– Все! Телеграфируйте! И в Харбин этому сукиному сыну дубликат!
– Есть! Разрешите идти?
– Да!.. Стоп, отставить! Вот что, поручик. Если ничего экстраординарного - не беспокоить. Голова раскалывается - прилягу.
– Не извольте беспокоиться, Григорий Михайлович! Все будет исполнено.
– Теперь иди, - Семенов начал остывать.
Когда за адъютантом затворились двери, встал, покачиваясь, по- старчески шаркая ногами и расстегивая на ходу тугие пуговицы кителя, прошел в комнату отдыха. Китель аккуратно повесил на спинку массивного резного стула. Оставшись в белой накрахмаленной сорочке, не снимая сапог, прилег на оттоманку, обитую потемневшим жаккардом. Закрыл глаза.
Конечно, Хрещатицкий на переговорах крутился ужом, но иначе с ним нельзя. Судебный спектакль нужен для поднятия духа верных частей. Примет генерал малость позора на публике, не облезет. А заодно на реакцию этих доморощенных управителей-демократов поглядим. Ишь, вошли во вкус! Семенов им, видите ли, пустое место, не хрен и в расчет брать!
Обнаглели, быдло! Мало их казачья шашка рубала! Ни хера! И в Маккавеево, и в других местах хватит на них острых шашек и свинца, умоются еще кровавыми соплями.
С тем и задремал атаман. А из освежающего небытия тонкие и нежные пальчики вынули. Дернулся, открыл глаза - Машенька! Улыбается, плутовка, а румянец по щекам - алая заря на атласной коже с персиковым пушком. Вот ведь порода цыганская - в огне не горит, в воде не тонет!
Накрыл узкую ладошку у себя на лбу широкой короткопалой пятерней. Такая приятность! Не от кратковременного сна, а вот от этого прикосновения целебного вся боль головная прошла. Волшебница Машенька!
– Под трибунал адъютанта-стервеца отдам, - промурлыкал, улыбаясь в усы.
– Наказал же, не тревожить.
– Господи, Гриша! Это солдафонство тебя не красит! Помилуйте бедного поручика, ваше высокопревосходительство! Он стоял, как крепость, но есть ли для меня неприступные бастионы?!
– звонко засмеялась Мария.
В МИРУ до недавнего времени она носила фамилию Глебова, но среди читинских обывателей и завсегдатаев харбинских ресторанов имела прозвище Маша-Цыганка. Что-то было у нее, эффектной, хорошо сложенной брюнетки, в далекой биографии цыганское.
Скорее всего, бутафория театральная: кто-то из предков представлял кафешантанное цыганство - эти атласные рубахи и широкие плисовые шаровары, гитары с бантами на грифах, бубны и мониста, раздольные песни и разухабистые пляски на заказ, с рюмочкой для «гостя да-ра-го-ва» на подносе и медведем на цепи для иностранцев и ребятни.
Сама Мария предпочитала романс и с успехом исполняла оный на читинских и прочих подмостках. Однажды, в харбинском ресторане «Палермо», в числе восторженных слушателей оказался Семенов, а все остальное было само собой разумеющимся. Что скрывалось за черными глазами Маши-Цыганки, о чем ей нашептывала сердечко - это знала только она, а враз помолодевший Григорий Михайлович втрескался в Машеньку так крепко, что в ее присутствии становился котенком, потертым жизнью, но таким ручным.
А Маша-Цыганка, став Марией Михайловной Семеновой, вертела отныне атаманом, как хотела. Про его подчиненных и разговору не было. Тот же адъютант атамана есаул Торчинов - был отныне не просто на побегушках у Марии Михайловны. Творил по ее наущению и прихоти куда как более деликатные дела.
А уж как накручивали снежный ком домыслов и сплетен. Вот, к примеру, эти нелепые слухи, окружившие трагическую судьбу генеральши Нацваловой. Поговаривают, что, де, Торчинов-то и организовал ее зверское убийство по приказу Маши-Цыганки, приревновавшей, - мол, не без оснований - жгучую красавицу- брюнетку, поэтессу и актрису, хозяйку модного в Чите салона, к атаману.