Чтение онлайн

— Невозможно. Приор передумал. Он попросил меня нанять другого человека.

Симон попытался вырвать у него поводья, но тот сжал их в кулаке, и, чтобы разжать его, понадобился бы отряд графских йоменов.

— Чем я прогневал Церковь?

— Не понимаю, о чем вы.

— Отец, прошу, скажите, что я сделал, чтобы я мог загладить свою вину.

— Я исполняю приказ моего приора. Вам следует задавать эти вопросы ему. А теперь, пожалуйста, удалитесь. — Он дернул поводья, но Ансельм держал крепко, и его правая рука сжалась на запястье Симона. Симон вскрикнул от боли, и Ансельм отшатнулся, словно сунул руку в огонь.

— Простите, отец.

— Вы хотите напасть на меня на улице?

— Тысяча извинений. Просто… я был уверен, что вы можете мне в этом помочь. Я в растерянности.

Над ними, на корбелях Порт-де-Конт, дьяволы пожирали срамные уды проклятых. «Мое отречение от небес, — подумал он, — начертанное красноречивым почерком Бога. Но я зашел слишком далеко, чтобы поворачивать назад».

— Сожалею о вашем несчастье, Ансельм. Но я ничего не знаю об этом деле. А теперь прощайте.

Ансельм смотрел на него с разинутым ртом, но затем его замешательство сменилось возмущением. «Ага, теперь он понимает, — подумал Симон. — Что меня выдало? Моя собственная неуступчивость? Мое безразличие к его беде? Ведь каменотес превозносил меня как доброго человека, и ему до этого момента не приходило в голову, что он мог ошибаться. Он работал с твердой уверенностью камня, и такой человек никогда не сможет по-настоящему оценить вечно податливую, вечно изменчивую природу души».

«Что теперь сделает Ансельм?»

Но ему так и не пришлось этого узнать; он хлестнул пони палкой по крупу и погнал его в сторону Капитолия. Ансельм пошел за ним, но его оттеснил проезжавший мимо конный рыцарь со своей свитой, направлявшийся к замку. Он оглянулся лишь раз и увидел Ансельма, стоявшего у ворот, — фигуру отчаяния, в то время как Тулуза толкалась, кричала и смеялась вокруг него. Он повернулся на месте, словно заблудился, обхватил голову руками, а затем ударил себя кулаками по коленям. Люди смотрели на него, считая сумасшедшим, и опасливо обходили стороной этого большого человека в перчатках без пальцев и с кулаками, похожими на окорока.

Симон прошел мимо нищего, скорчившегося в сточной канаве с перевязанными кровоточащими язвами. Не все эти просители страдали по-настоящему, некоторые лишь притворялись ранеными, прикладывая к здоровым конечностям тряпки, пропитанные тутовым соком, чтобы выпрашивать милостыню и пробиваться обманом. Днем они вопили, как заблудшие души, а ночью поджидали в переулках, чтобы перерезать честному человеку горло за его серебряные монеты.

«Посмотри на его выбитые зубы, на его лживые глаза». Это было все равно что смотреть в зеркало.

*

Вернувшись домой, Ансельм первым делом пробил кулаком дверь; дерево раскололось, и его костяшки залило кровью. Элионора ахнула и бросилась к нему, но он оттолкнул ее. Он повернулся к дочери.

— Что он с тобой сделал?

Фабриция в ужасе вжалась в стену.

Элионора встала между ними. Она никогда не видела мужа таким.

— Что с тобой, муж? Говори. Ты нас пугаешь.

Глаза его были дикими.

— Меня уволили по приказу епископа. Без объяснения причин. Когда я говорил со священником из Сен-Сернен, он сказал, что приор нанял другого на работу, которую обещал мне.

— Какое это имеет отношение к Фабриции? — спросила Элионора, но, едва произнеся эти слова, поняла. — Священник! — Она заколотила кулаками по огромной груди мужа. — Что я тебе говорила? Почему ты меня не слушал?

Ансельм перехватил ее руки и посмотрел на Фабрицию.

— Это правда? Он тебя обесчестил?

Она не могла вымолвить ни слова; у Элионоры такой помехи не было.

— Ты говорил, он хороший человек! Нет хороших людей, уж точно не в Церкви!

Ансельм схватил свое шило и направился к двери.

— Я убью этого ублюдка, — сказал он, но тут же обе женщины повисли на нем, каждая на одной руке.

— Нет! — закричала на него Элионора. — Подумай о нас! Что мы будем делать без кормильца? Ты подумал об этом? Убей священника, и нас не пощадят!

Ансельм помедлил, позволил им втащить себя обратно в дом. Он знал, что Элионора права. Они ничего не могли сделать, не против Церкви.

Они приняли решение в тот же день. Он обсуждал это с женой весь долгий день, и они пришли к выводу, что другого выбора нет. Симон, должно быть, убедил приора, который убедил епископа, а раз епископ против него, он не найдет работы ни в одной церкви Тулузы.

— Мы отправимся на юг, в Альбижуа, — сказал он жене. — Там им нет дела до епископа. Начнем все сначала. — Он посмотрел на Фабрицию, сдерживая ярость и жалость. Он бы с удовольствием раздавил череп священника, как орех. — Почему она нам не сказала? — спросил он жену.

— Она пыталась тебя защитить, — ответила она, и он сразу понял, что она права.

— Уедем в конце недели, — сказал он. — Этот вонючий город. Может, если мы уедем достаточно далеко на юг, то найдем немного покоя. Надеюсь, этот ублюдок сгниет в аду.

Верси.

Пробили колокола к ноне, а он все не возвращался, и Рено поскакал в деревню его искать. Он нашел коня сеньора, щипавшего траву у церкви.

Он вошел. В ризнице горел свет. Он дал глазам мгновение привыкнуть к темноте, а затем спустился по узким ступеням в склеп; его сапоги гулко отдавались на каменных плитах.

Филипп зажег свечу у ее усыпальницы и, завернувшись в свой плащ из кроличьего меха, свернулся калачиком на ее гробнице. Его дыхание замерзало в воздухе. Здесь было тесно от смерти — в этом подвале хоронили всех членов баронской семьи на протяжении пяти поколений, и места для новых почти не осталось.

— Что ты здесь делаешь? — спросил Рено.

— Прощаюсь.

— Ты замерзнешь насмерть.

— Мне все равно.

— Смерть — ложный друг, мой сеньор. Она заставляет забыть о долге перед теми, кто еще жив и на вас полагается.

Филипп провел пальцем в перчатке по грубому камню гробницы.

— Она, должно быть, страдала перед смертью. Я никогда не понимал, почему смерть так долго делает свою работу. Особенно с теми, кто сам не жесток. Она заслуживала лучшего.

— Да. Заслуживала.

— У меня был друг в Утремере. Он был южанином, из Лангедока. Хороший человек. Однажды я видел, как он сбил с ног какого-то негодяя за то, что тот издевался над лошадью. И дважды он спасал мне жизнь. Он был благочестив, регулярно ходил к причастию и никогда никому не причинял вреда. Но смерть его была невообразимой. В стычке он получил ранение в живот и умер неделю спустя, все еще воя от боли. Он заслуживал более легкой участи. А другие, они носили крест, даже когда насиловали женщин, получали величайшее удовольствие, пытая своих пленников, и эти люди пережили наши войны в добром здравии и хорошем настроении. Признаюсь, я не понимаю путей Господних и жизни, которую Он нам дал.