Чтение онлайн

— И все же мы здесь, и мы должны делать все, что в наших силах.

Филипп рассмеялся. Вернее, это был скорее лай — от удивления, а может, он просто смутился, что так откровенно говорил со своим оруженосцем. Он сел.

— Да, ты прав. Мы должны исполнять свой долг. И все же… — Он провел пальцем по высеченному на камне ее имени. — Иногда, если забрать из мира одного-единственного человека, он вдруг становится пустым.

— Она оставила вам кое-что на память о себе.

— Этот мой выродок отнял у меня ее жизнь.

— Уверен, он не хотел оставаться без матери. В этом горе он так же обижен, как и вы. А что ваша добрая жена на небесах, да упокоит Господь ее душу? Разве она хотела бы, чтобы вы его бросили?

Филипп медленно, неохотно сел и хлопнул его по плечу.

— Как ты стал таким мудрым, когда тебе всего восемнадцать лет от роду? Ты прав. Хватит. Покажи мне моего сына.

*

У кормилицы, державшей его, было доброе лицо, и она, казалось, неохотно его отпускала. Ему было уже почти полгода, сосунок, который дрыгал ногами, улыбался и жевал свой кулак, как голодный дровосек. Увидев Филиппа, он одарил его беззубой ухмылкой.

Филипп вошел в комнату, готовый встретить врага, убившего его жену, но этот единственный жест оставил его нагим и безоружным.

— Но он же совершенен, — сказал он Рено, словно ребенка ему вручили по ошибке.

— Он славный мальчик. У него черные кудри, как у вас.

— Но у него глаза матери. Видишь, Рено, они точно такие же. Словно она смотрит на меня.

— Он процветает. Посмотрите на него. Однажды он станет таким же гигантом, как вы.

— Я чувствую ее в нем.

— Ему нужно имя, мой сеньор.

Филипп повернулся к кормилице.

— Каким именем вы его сейчас зовете?

Она опустила голову.

— Просто petit m’sieur [4] , мой сеньор.

— Разве его не благословил священник?

— Когда он родился. Священник назвал его Филиппом, в вашу честь.

— Нет, я не хочу, чтобы он был похож на меня. Филиппы этого мира развязывают войны, когда должны заключать мир. Мы назовем его Рено и будем надеяться, что он вырастет таким же прекрасным молодым человеком, как мой юный оруженосец. — Щеки Рено вспыхнули бронзой, ошеломленного такой честью. Филипп передал ребенка обратно кормилице. — Я подвел их, обоих. Я уехал, когда должен был остаться. Я больше никогда этого не допущу.

Сен-Ибар, Страна Ок

весна, 1209 год

В тот час, когда солнце скрывалось за горами, наступало время, когда свет был самым совершенным. Фабриции казалось, что она может протянуть руку и коснуться каждого чахлого тимьяна, каждого куста лаванды и карликового дуба в зарослях гарриги. В долине внизу пшеничные поля и пастбища выглядели как гигантская шахматная доска.

На миндальных деревьях в долине появились почки, и, хотя солнце еще было бледным, а огонь в очаге совсем не грел, если не сидеть прямо у него, началась медленная оттепель. Талый снег ручьями стекал по улочкам, лед, свисавший с крыш и притолок, днем непрерывно капал, а снег, еще лежавший в затененных переулках, превратился в бурую слякоть. Воздух был таким прозрачным, что она могла разглядеть серые ветви берез и ясеней на дальнем склоне долины.

Скоро у нее не останется веской причины носить каждый день шерстяные перчатки.

Она смотрела, как горбун Бернарт медленно и с трудом выходит из восточных ворот и направляется к своему жилищу на другой стороне долины. За плечами он нес несколько жалких луковиц, которые принес на рынок продать. Следом бежали мальчишки, дразня его и швыряя камни. Один из камней скользнул ему по голове, и он рухнул в канаву.

Она поставила свою корзину и побежала за ними. Они рассыпались по переулкам.

— Я знаю, кто вы! — крикнула она им вслед. — Ваши матери об этом узнают!

Бернарт лежал в канаве ничком. Сначала она подумала, что он мертв, но когда она его потрясла, он открыл глаза и сел. Казалось, он не понимал, где находится, и принялся собирать луковицы, разлетевшиеся по тропинке.

— Ты не ушибся? — спросила она.

— Нет, не ушибся, — ответил он. «Он привык к такому обращению, — подумала она. — Как собака: пнешь ее, а она все равно лижет тебе руку».

— У тебя кровь, — сказала она. Камень сбил с него шапку, и теперь она положила руку ему на голову, чтобы осмотреть рану. Голова была старая, кривая, формой напоминала боб; говорили, он таким родился, уродливым вышел из материнского чрева.

Бернарт закрыл глаза от ее прикосновения.

— Ты в порядке? — спросила она.

Он покачнулся на коленях, затем потянулся и схватил ее за запястье. Она отпрянула. Он ее напугал.

— Прости. Просто так хорошо стало. Словно прохладная река по мне пробежала.

Ей тут же стало стыдно за свой страх. Старый Бернарт никого не обидит. Она помогла ему встать, отдала шапку, собрала с земли оставшиеся луковицы и положила их обратно в мешок.

— Dieu vos benesiga [5] , — сказала она.

— И тебя благослови Бог, Фабриция, — ответил он и, хромая, побрел прочь.

Фабриция поспешила обратно в деревню. Байль закрывал ворота на закате, и она подоспела как раз вовремя. Для волков было уже поздно, но каталонские разбойники время от времени бродили здесь. Грязная улочка змеилась между домами, жавшимися друг к другу вверх по склону. Куры с кудахтаньем разбегались с ее пути.

Она увидела мужчину в коричневой сутане, идущего ей навстречу, и остановилась в поисках другого пути, надеясь его избежать. Но было слишком поздно.

— Фабриция, — сказал священник.

— Отец Марти.

— В полях была? — Он остановился перед ней, преграждая дорогу. Крупный мужчина — «из него получился бы отличный каменотес», — говорил ее отец. «А не паршивый священник», — отвечала мать. У него была широкая улыбка и жадные глаза, взгляд, быстро оценивающий десятину или плату за отпущение грехов. Однажды он унес постельное белье умиравшего, которого только что соборовал и которому больше нечем было платить. По крайней мере, так говорили.

Его брат был байлем, так что с ним следовало держать ухо востро. Половина незамужних женщин в деревне, да и добрая часть жен, в то или иное время были его любовницами.