Чтение онлайн

Они оба повернулись к монаху за поддержкой.

— Прошу, отец Ортис, напомните великому сеньору, что мы здесь, чтобы вернуть юг к Богу, а не чтобы всех перерезать.

— Отец Жорда, разве мы не принадлежим к единой истинной религии? Разве эти еретики не оскверняют наши церкви и не соблазняют других от Бога? Разве сам Папа не говорит, что не грех убивать в крестовом походе?

— Вы хотите сказать, что согласны с нашим знатным сеньором в этом? Но я думал, мы пришли проповедовать, а не резать.

— Время для проповедей прошло.

Где-то в горах завыл волк. Жиль подошел к входу в шатер и вгляделся в темноту, словно мог увидеть зверя оттуда, где стоял.

— Мне здесь не нравится, — сказал он. У него были маленькие руки, и он постоянно их потирал. Говорили, у него была какая-то болезнь, из-за которой он потел больше других, даже на холоде. — Там наверху есть пещеры; говорят, еретики используют их для своих оргий и для поклонения Дьяволу. Мы пошлем людей их найти. Что мы сделаем с дьяволопоклонниками, когда выгоним их оттуда, отец Жорда? Хотите немного им попроповедовать, прежде чем я их сожгу? — Когда Симон не ответил, он повернулся к отцу Ортису. — Отец Ортис, завтра вы возглавите колонну. Думаю, я со своими шевалье отправлюсь к пещерам, вместо того чтобы тащиться с этой осадной машиной и ослами. Может, привезу еретика для обращения отцу Жорде. Будет ему чем скоротать время. Что скажете, отец?

Карканье вороны заставило ее вздрогнуть.

Они отдыхали в зарослях, укрывшись от полуденной жары. Фабриция заснула почти сразу, но всего на несколько мгновений. Когда она проснулась, Филипп лежал рядом, раскинувшись, с закрытыми глазами.

Она встала. Что-то влекло ее глубже в лес, сквозь густые рощи буков и дубов. Гудение насекомых не прекращалось — пульсирующий ритм, который ее тревожил. Она споткнулась о ветку.

Перед ней, в выжженной ложбине у подножия дерева, было крошечное черное изваяние женщины. Свежий воск стекал по ее самодельному алтарю, а цветы у святилища были свежими. Она протянула руку, чтобы коснуться его, и почувствовала знакомое покалывание кожи, холодную, липкую волну, от которой к горлу подступила тошнота. Она упала на четвереньки, перед глазами все поплыло, тело покрылось холодным потом.

*

Филипп не мог поверить, что позволил себе заснуть под открытым небом. Такого никогда раньше не случалось. Когда он проснулся, Фабриции не было, хотя вмятина, которую она оставила в траве, еще была теплой. На мгновение он запаниковал, но потом услышал ее голос, совсем рядом. С кем она разговаривала? Он вскочил на ноги, положив руку на меч.

Он нашел ее коленопреклоненной среди папоротников. Она подняла на него глаза, с мечтательным выражением на лице.

— Кто здесь? — спросил он. — С кем ты говорила?

Кто-то вырезал небольшое углубление у основания бука. Вокруг него была мешанина из свечного воска и цветов, а внутри — статуя, черная, приземистая и уродливая. Она была явно женской, с плоскими сосцами и непомерно плодородным животом.

— Я видела тебя мертвым, — сказала она.

— Что?

— Мы ехали вместе, в горах. Была зима. Тебе в грудь попала стрела. Я уже видела это во сне.

Она смотрела на него, но взгляд ее был прикован к чему-то другому, за его спиной и очень далеко. Кожа ее была серой, как у покойника. Он поднял ее на ноги и, испугавшись, унес прочь от демона в дереве.

Заброшенная пастушья хижина, убывающая луна в три четверти. Фабриция оседлала его, целуя в губы.

— Что сегодня случилось? — прошептал он.

— Я больше не хочу об этом говорить. — Она спустила тунику с плеч, и та соскользнула ей на талию. Ее глаза были как луны, ее тело — долины и тени. Она нашла шрам на его бедре, проследила пальцами его изломанный рубец.

— Это из Утремера, — сказал он. — Мы сопровождали паломников в Акко, и на нас напали из засады сарацины.

— Ты многих убил?

— До того дня в лесу — только сарацинов.

— Сарацины — тоже люди.

— Не такие, как христиане.

Ее волосы щекотали ему лицо.

— Их жены и дети сказали бы тебе другое, Филипп. Мужчины могут быть разными, но вдовы везде одинаковы. Мне кажется, я вот-вот лягу с Дьяволом.

— Ты так думаешь? Я всегда считал себя хорошим человеком.

Она взяла его руки и положила себе на грудь. Он провел большими пальцами по ее соскам, и они затвердели от его прикосновения. Она закрыла глаза, запрокинула голову и пробормотала что-то, чего он не расслышал.

— Что это? — спросил он, коснувшись распятия на ее шее.

— Мне дал его отец Марти.

— Оно ценное?

— Не знаю. Он говорит, у него есть брат за горами, который поможет мне, если я покажу ему это.

— Выглядит старым.

Она склонилась над ним и лизнула его шею.

— Заставь меня забыть обо всем этом.

Он хотел заставить ее забыть; он тоже хотел забыть. Она взяла его лицо в свои руки и снова поцеловала, затем отстранилась.

— Мои руки тебе отвратительны?

— Нет, — сказал он. Часть правды, часть лжи; сами раны его не беспокоили, он видел и похуже. Но это были раны; возможно, знаки Дьявола. Он слышал истории о демонах, принимающих женский облик, чтобы заманить мужчин своей красотой и своей плотью, и как только мужчина попадал в их сети, они снова превращались в рычащих тварей и уносили свою добычу в ад.

Разве он не видел сегодня, как она молилась дьяволу?

«Что ж, пусть превращается в дьявола и проклинает меня, ибо остановиться сейчас — все равно что повернуть море вспять». Ее пальцы были вокруг него, дразня. Все то, в чем он отказывал себе последние годы, хлынуло из него наружу.

— Так давно не было, — прошептал он в извинение, чувствуя, как пульсирует в ее руке. — Не останавливайся. Я не хочу останавливаться. Никогда не хочу останавливаться.

— Я не хочу твоего семени в себе, сеньор, — сказала она. — Я хочу лишь твоего прикосновения, твоего тепла.

— Тебе не нужно называть меня сеньором. Мое имя — Филипп.

— Не знаю, смогу ли я называть вас так. Мне будет казаться, что я слишком фамильярна.

Он рассмеялся. Он перекатил ее на спину, наслаждаясь тем, как она вздыхала и стонала от каждого его движения. Ее тело источало аромат пота и фиалок; кожа на вкус была соленой.

— Это не первый раз у меня, — прошептала она.

— Тебе не нужно мне говорить.

— Я хочу тебе сказать. Я не распутница. Это был священник. Он взял меня силой.

— И все же, я думаю, монахиня из тебя получилась бы очень плохая.

— Они говорили, у меня очень хороший голос для пения псалмов. — Затем она ахнула, когда он вошел в нее. — Нежнее, — пробормотала она.

*

Он думал о том, что она сказала: о смерти от стрелы в грудь в снегу. Значит, еще немного жизни, ведь еще не осень. Перспектива собственной смерти внезапно стала пугающей. Когда это случилось? Почему-то все было проще, когда ему было все равно, жить или нет; на короткое время все казалось таким простым. Теперь это бунтарское желание жить снова было в нем, а с ним пришли все старые тревоги и неуверенность, а также та предательница — надежда.